Книга Рука на Стекле, страница 25 – Джон Гришем

Все стояли. Пятеро. И один, кто лежал.

Мэтью обвёл их взглядом. Сандра. Лиз. Анна. Марта. Лица серые. Рты закрыты. Никто не дышал громко. Никто не двигался. Ждали. Не знали чего. Но ждали.

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Слова не шли. Стояли в горле, сухие, твёрдые, как косточки от ягод, которые никто не собрал.

— Ребёнка не было.

Голос ровный. Без трещин. Без подъёма. Как факт. Как «вода мокрая». Как то, что говорят, чтобы не сказать другое.

Лиз подняла голову. Посмотрела на него. На его руки. На лицо. На ожог.

— Я видела его.

— Ты не видела.

— Я видела. Я видела, как он шёл из леса. Как сидел у костра. Как ты нёс его.

— Ты не видела. Ничего не было.

Лиз сделала шаг. Ещё один. Остановилась в двух шагах. Кулаки сжаты. Костяшки побелели. Грязь под ногтями тёмная, жирная — та, из леса, которую она не отмыла.

— Ты лжёшь.

— Я говорю правду.

— Ты лжёшь, потому что не можешь принять. Что он умер. Что ты стоял с чайником. Что ты ничего не сделал.

Мэтью смотрел на неё. Не моргал. Не отводил глаз. Лицо пустое. Как кружка, из которой выпили и не налили.

— Ты хотела, чтобы он был, — сказал он. — Потому что если он был, значит, ты не одна. Значит, есть кто-то слабее тебя. Кого ты можешь спасти. Но ты не спасла. Ты не спасла никого. Ни его. Ни себя. И ты не можешь это принять.

Лиз дёрнулась. Как от удара. Рот открылся. Закрылся. Пальцы разжались. Сжались. Разжались. Смотрела на него. На его лицо. На его пустоту. И видела в ней свою. Ту же. Ту самую.

Отвернулась. Отошла. Села у своей палатки. Спиной ко всем. Плечи прямые. Не тряслись.

— Хорошо, — сказала. Не оборачиваясь. — Я не видела.

Ровно. Без дрожи. Как человек, который глотает стекло и говорит, что вода.

Мэтью повернулся к Анне. Она стояла у пня. Игла лежала на дереве. Нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит. Смотрела на него. Не на палатку К. На него.

— Ребёнка не было, — сказал он.

Анна молчала. Долго. Пальцы нашли иглу на пне. Подняли. Повернули. Остриё блеснуло. Потом кивнула. Один раз. Медленно. Не сказала «да». Не сказала «нет». Кивнула. Как человек, который перестаёт спорить. Потому что спорить — значит помнить. А помнить — значит шить. Не останавливаться. Не думать о том, для кого она шила.

Ушла в палатку. Брезент качнулся. Затих.

Марта. Мэтью подошёл к ручью. Остановился в трёх шагах. Она сидела. Пальцы в воде. Не пила. Кружка рядом. Полная. Холодная.

— Ребёнка не было.

Марта подняла голову. Посмотрела на него. Прямо. Не в глаза. На лоб. Где кожа натянулась. Побледнела.

— Я видела.

— Ты не видела.

— Я видела. Голос ровный. Тихий. Без нажима. Факт. Не изменится. Никто не скажет иначе. — Я видела, как он рисовал. Круг. Точку. Крестик. Я видела, как он лежал. Я видела, как он перестал дышать. Я видела всё. И я не забыла.

Замолчала. Опустила пальцы обратно в воду. Рябь пошла кругами. Разошлась. Вернулась.

— Хорошо, — сказала. — Ребёнка не было. Я не забыла. Но его не было.

Два предложения. Разные. Не связанные. Как две кружки на пне, которые стоят рядом, но из них пили разные люди.

Мэтью повернулся к Сандре.

Она стояла у палатки К. Не уходила. Не садилась. Смотрела на брезент. На верёвки. На узел, который никто не умел развязать. Руки висели вдоль тела. Пустые. Пальцы разжаты. Но она всё ещё держала. Мэтью видел это. По тому, как пальцы были чуть согнуты. Чуть сведены. Как будто между ними ещё что-то было.