Книга Кричащая Башня знает, страница 187 – Любовь Минеева

— Мне тоже страшно, Насть, – отвечает он, и я слышу в голосе неподдельные ноты сожаления. – Это очень страшный мир, правда? А без нашей Ариночки он и вовсе потерял всякое значение.

Да уж, абсолютно безумен. Мы заходим в подъезд, прижимаясь друг к другу, словно сладкая парочка, Суханкин чуть ли не повисает на мне, пытаясь не отрывать лезвие ножа от моей шеи.

Ни единой души – ни возле дома, ни внутри. Заходим в лифт и поднимаемся на двенадцатый. От панического, животного ужаса ноги меня не держат, но Суханкин резко дергает меня, как только я начинаю оседать.

«Господи, пожалуйста, пусть лифт застрянет и мы не доедем», – мысленно молю я и начинаю плакать. Лифт прибывает на верхний этаж издевательски быстро.

Реву и хватаюсь руками за проход, надеясь прожить еще хоть секунду.

— Дима, умоляю тебя! Я никому не расскажу! Позволь мне уйти! Я не хочу умирать!

Он смотрит на меня удивленно, отпускает и упирается руками в разъехавшиеся двери, чтобы они не закрылись.

— А как же Арина? Ты ее лучшая подруга и нужна ей! Она сама мне сказала! Идем!

Он вытаскивает меня из кабинки и, к моему удивлению, толкает не в сторону балкона, а к одной из дверей на площадке.

— Сейчас, потерпи минуточку, Насть. Скоро все кончится, обещаю! Просто все должно быть по правилам.

Он достает из кармана ключ и открывает дверь.

— Снял ее после Аришкиной смерти, – бросает он, вталкивая меня внутрь. – Так удобнее. После ее смерти меня все равно всегда тянуло в этот дом, так что проще было переехать сюда жить.

Он вдруг смеется:

— Ты не представляешь, за какие копейки тут сдают жилье! А вот Мазитов не сдает свою квартиру. Она ему нужна.

Суханкин проталкивает меня в комнату. Мы в обычной крошечной хрущевке, похожей на нашу – в зеркальном ее отражении. Из мебели – старый диван да стол у стены. Вся стена увешана Аринкиными фотками, на некоторых вижу и себя – рядом с Аринкой. На полу завядшие цветы, еловые ветки, грязные плюшевые игрушки – так вот куда переехал Эмкин алтарь!

— Зачем ты все это делаешь… – шепчу я, потрясенно разглядывая стену.

— Это не я, это Аринка. Для вас она умерла, да и для меня в какой-то степени тоже – я не могу ее обнять, прижать к себе… Но она хотя бы продолжает во мне жить и разговаривать со мной. Она просит меня доделать за нее кое-что. Эта ваша Лебедева, например, – она всегда ее бесила! Прочитал в Аринкином дневнике. Он лежал в ее комнате, и мне очень не хотелось, чтобы он попал в руки Дашки. Эта дура всегда завидовала Аринке, хотя сама и мизинца ее не стоит! Пустышка.

Я забрал дневник и читал его весь день – от корки до корки. А потом она со мной заговорила – я слышал ее голос, клянусь! К тебе она не приходила, не говорила с тобой? Рассказывала о вас всех – о тебе, Максе, Женечке-каракатице. Она просила меня помочь, и я сделал все, что она говорила. Купил себе такую же одежду, какая была на ней, парик, похожий на ее волосы, даже ее духи… Она проявлялась через меня, понимаешь? Хотела написать вам послания…

В день Аринкиных похорон я слонялся здесь, как раненый зверь, мне хотелось сидеть под Башней и выть от боли. Но я пришел сюда и увидел всех вас – вы бухали, ржали и слушали музыку, топча грязными ногами место ее смерти. Сначала мне хотелось просто всех напугать, разогнать. Прыгнуть с Башни вам на головы. И тут в моих мыслях заговорила она. Аринка. Думаю, она и до этого подсознательно мной руководила. Я поехал домой, а вернулся уже с ней. Будучи ей. Она заняла мое место. Мы встретили пьяную Лебедеву – не знаю, какого черта она таскалась возле Башни. Лепетала что-то, что ищет своего парня, которого мы увели. Затащить ее наверх и выбросить через перила было просто.