Книга Королева Лета, умри, страница 109 – Любовь Минеева

— Так кто ее убил?

— Не знаю. Кто-то, кто знал о том, что дочери Лады в этот день будут ее судить. Кто-то, кто пробрался тайком в школу, нашел ее и ударил ножом восемь раз. Но это не мы. Не я. Ни одна из нас. Я уверена.

Посреди ночи Ленька проснулся от криков.

Он и так спал смутно, и первый же вопль буквально подбросил его на кровати.

— Пожар! Пожар!

Кричали с улицы.

Вскочив с постели, он быстро натянул джинсы, валявшиеся на полу, и бросился наружу.

Полыхал дом Красовской.

Пометавшись немного на заднем крыльце, откуда он видел – через огород и заросли вишневых деревьев – языки рыжего пламени и черный густой дым, он бросился за калитку, в проулок. Через несколько секунд послышался вой сирены, и Ленька почувствовал облегчение – пожарная часть находилась практически на другой стороне улицы, и огонь точно не успеет разойтись по соседским дворам.

Мелькнул красный бок большой машины, и в считаные минуты пожарные принялись заливать пламя пеной. В переулок стекался народ.

— Это ей за Сашу, – со злобой прошипел кто-то у него за спиной. Обернувшись, Ленька увидел Никиту, младшего братишку Бондаревой, который болтался возле них на той последней для Саши вечеринке.

Он промолчал. Все прекрасно знали, что Красовской дома нет, – вот уже три дня она, Зотова, Марина Игнатьевна и Сабира Лукманова, мать Нельки, находятся в Арслане и допросы продолжаются.

Юмаково же в эти дни походило на корабль, попавший в шторм. Сначала испуганно таился, вслушиваясь в тревожную тишину, ловя обрывки фраз, слухов, жители шепотом передавали друг другу вновь и вновь поступавшие новости, настолько безумные, что многие отказывались в них верить. Секта в поселке. Марья Петровна, болезная бабулька из полуразвалившейся хибарки, – предводительница, Рогатая Матерь, заживо спалившая в восьмидесятых кучу невинных людей. И половина юмаковских женщин, похоже, с ней в сговоре.

Шепот постепенно перерастал в рокот – сначала удивленный, потом – яростный. Кого возили на допросы? Бероеву? Плетневу? Хамитову, Аклиму-бухгалтершу? Все, все причастны! Они, говорят, и убили бедных девочек.

Как и в те дни, когда Дима Бероев был под подозрением, толпа не преминула выплеснуть свой гнев на первого юмаковского благодетеля. В мотеле разбили пару окон, несколько мужиков – помоложе и поотчаяннее – пытались скандировать у ворот его дома, но особняк Бероевых стоял безмолвный и неприступный.

Но как именно показать свое возмущение, мужики, в общем-то, не знали. Пьяную шпану полиция приструнила быстро, а основная, взрослая часть поселка тягостно обдумывала ситуацию. Бероеву многие были обязаны – связями, помощью, рабочими местами. А Зотов? Самый уважаемый председатель за всю историю колхоза! У кого поднимется на него рука?

Кроме того, женщины помалкивали. Без их подзуживаний и наставлений гнев как будто поутих, особенно когда стало известно, что Красовская и Зотова берут всю вину на себя, а Сабира Лукманова с Мариной Игнатьевной проходят как свидетели. Остальные женщины, которых возили на допрос, вообще не имели отношения ни к секте, ни к убийствам. Мотель и бероевский продуктовый магазин вновь заработали как ни в чем не бывало. Но поселок все еще потряхивало.

Леня почти не спал три ночи, ожидая, что к ним с матерью кто-нибудь да нагрянет. Бродил по темному дому, дежурил у окон, выходящих на улицу. Выскакивал на крыльцо при первом же подозрительном шорохе во дворе. Степа, бывший в курсе всех разговоров и сплетен, пытался его успокоить, говоря, что их фамилия ни в каких планах мести даже не всплывала. Но все равно было страшно.