Книга Двенадцать королей Шарахая, страница 73 – Брэдли Бэлью

— О, этот еще заплатит. Юваань – всего лишь пешка, но я чувствую, что он и его императрица замешаны в той резне. Нужно лишь выяснить, как. Мой повелитель желает знать, кто еще за игорным столом.

— А камень? Ты знаешь, для чего он нужен?

— Я уверен, что ты знаешь.

— Я не спрашивала, в чем ты там уверен насчет меня. Я спросила, что ты знаешь про камень.

— Сложно сказать не глядя, но думаю, что это «легкое дыхание». И да, я знаю, для чего он. К примеру, для того, чтобы говорить с мертвыми.

— Почему Юваань передал Масиду камень? С кем они хотят говорить?

— Не знаю. Но непременно расскажу об этом своему господину, царю Алдуану – Тень склонила голову к плечу. – Сдается мне, нам еще будет чем обменяться.

— Возможно, – не стала спорить Чеда.

— И где же я могу тебя найти?

Он явно спрашивал безо всякой задней мысли, но Чеда все же не хотела подпускать его к дому.

— Ты для моей улицы слишком приметный, а нам обоим не нужно, чтобы тебя запомнили.

— В доспехах «пса» не пойду, не бойся, – усмехнулся он.

— И все-таки.

— Ну хорошо. Знаешь сапожника Хефаза?

— Его все знают.

Каимирец отступил во тьму.

— Тогда тебе известно, где меня найти. Но будь осторожна, это дело не нашего ума. Лучше бы Белой Волчице туда не лезть.

— Я могу о себе позаботиться.

— Не сомневаюсь, – сказал он и ушел было, но, отойдя немного, вновь обернулся. – Рамад.

— Что?

— Мое имя – Рамад, – ответил он и исчез.

Рамад Амансир стиснул зубы, пережидая вспышку боли – синяки и ссадины, полученные на арене, давали о себе знать, – и подошел к выстроившимся возле доков саням, ожидающим пассажиров, не желавших ковылять по песку. Ему попался извозчик, увешанный бусами из обожженных персиковых косточек, сухо постукивавших при каждом движении. Он обернулся к Рамаду и коснулся лба в приветственном жесте.

— Куда мой господин желает попасть?

Рамад бросил ему сильвал.

— Ко внутренним докам.

Было темно, но в свете Тулатан Рамад увидел, как блеснули глаза извозчика при виде серебра.

— Ночью прогуляться самое то, а?

— Думаю, за серебряную монету я имею право ехать в тишине.

— Как пожелаете, мой господин.

Извозчик прищелкнул языком и подхлестнул лошадь. Та встряхнулась, всхрапнула и резво побежала по песку, сани заскользили следом.

Замелькали мимо доки южной гавани – нагромождение складов, чайных и борделей, звенящее криками и смехом: сотни людей, приезжих и местных, отмечали какой-то шарахайский праздник, начавшийся парадом барабанщиков на Желобе, а закончившийся гуляниями в песках гавани.

По самой гавани шатались пьяные караванщики и караванщицы, в тенях, как акулы, их поджидали карманники: выпил лишку, зазевался, и все – в лучшем случае незаметно срежут кошель, в худшем – дадут по башке, отволокут под причал, а там уж обчистят, изнасилуют или перережут горло. А может, и все сразу – по настроению.

Сани подъехали наконец ко внутренним докам. Да, северная гавань велика, но южная превосходит ее раз в пять: может вместить двести кораблей во внешних доках и еще двадцать во внутренних, предназначенных в основном для ремонта.

Чужеземные корабли обычно бросали якорь именно здесь, каждый день над южной гаванью развевались знамена Каимира, Мирен, Маласана или Кундуна – самые богатые и оборотистые купцы сидели в Шарахае неделями, стараясь выручить лучшую цену за свои товары и скупить по дешевке все, чего ждут на родине. Силуэты десятков кораблей со всех концов Шангази четко вырисовывались на фоне усыпанного звездами неба.