Книга Стена копий, страница 209 – Брэдли Бэлью

— Прочь, я сказала! – рявкнула она, оттаскивая Амариллис за шиворот.

— Простите… – оправдывалась та. – Я просто увидела, что ему больно, и хотела помочь.

Раны Кирала и вправду были серьезны: бедро пробито, на ребрах ужасное рубленое ранение, белый халат побурел. Платье Амариллис, когда-то бывшее цвета слоновой кости, теперь тоже окрасилось королевской кровью.

Дева-страж упала на колени, помогая Королю, остальная длань отогнала Амариллис и других.

Кто-то спешил на помощь раненым, кто-то не мог сдвинуться с места, оглядываясь озабоченно, со смесью ужаса и облегчения. Но сильнее всего была тревога: вдруг чудовище вернется?

Рамад их понимал. Он чувствовал, что Гулдратан удаляется, но кто мог поручиться, что он не вернется, упустив Хамзакиира?

Вскоре всех, включая Короля, отвели в храм. Кирала тут же увезли, остальных допрашивали сперва Девы, потом дознаватели из Серебряных копий. Они сказали, что нашлись свидетели: эрек бежал на Рамада, он бился с Хамзакииром. С пристрастием допрашивали его, что он знает об атаке эрека, о присутствии Хамзакиира в толпе. Но Рамад сказал им, что ничего не знает, что просто пытался защититься, а когда заметил Хамзакиира, решил призвать злодея к ответу.

Их это не убедило, ему намекнули, что его, Амариллис и, может, даже королеву Мерьям скоро отведут в расположение Серебряных копий для нового допроса. И Рамад уверен был, что этот самый допрос ему понравится еще меньше. Однако из Закатного дворца пришло послание: им дозволяется уйти немедленно, Кирал поговорит с ними лично, когда поправится. Услышав это, капитан Копий кисло взглянул на Рамада и нехотя позволил им с Амариллис уйти.

На закате они вернулись в арбу и двинулись к посольству. Амариллис молчала, Рамад тоже. Взгляд его был прикован к пятну на ее платье – крови Первого среди Королей.

Ходить под парусом ночью было опасно, но выбора не было: только так у Чеды и ее компании оставалась хоть какая-нибудь надежда сбежать от Хусамеддина и Стальных дев. Они, конечно, устроят охоту, как только подойдут корабли, а значит, еще много дней нужно идти по пустыне быстро, осторожно и без привалов.

Сумейя получила тяжелую рану – хоть это было опасно, пришлось зажечь на палубе маленький фонарь, чтобы Дардзада ею занялся. Мелис взялась за румпель.

Рана оказалась так глубока, что Сумейе больно было говорить, приходилось шептать. Промыв, зашив и смазав обеззараживающей мазью, Дардзада наконец объявил, что все готово.

— Голос не напрягай, а то будешь до конца дней шипеть как ящерица.

— Все будет в порядке, – прохрипела Сумейя.

В ответ Дардзада приложил палец к губам:

— Ш-ш-ш-ш!

Приказ был для Сумейи, но послушались его все, включая Чеду: произошедшее в пустыне на всех отразилось по-разному. Шли в молчании до самого восхода, говорили только по делу: попросить подать воду или еду, сменить Сумейе повязку, уточнить направление или передать поганое ведро, которым пользовались, чтобы не останавливать ялик.

Курс прокладывал Дардзада. Они все знали, что впереди встреча с тринадцатым племенем, и никто не возражал, по крайней мере вслух, до самого заката.

— Мы лишились всей нашей мощи, – прошептала Сумейя, поморщившись.

— А ты бы за ней вернулась? – беспечно спросила Мелис, и по ее широкому лицу, обращенному к закатному солнцу, непонятно было, ждет она ответа или нет. Дева размотала тюрбан, и теперь он шалью лежал на ее плечах, не мешая ветру свободно трепать завитки волос. Она выглядела неожиданно беззащитно, словно, изменив привычным одеждам, отринула звание Девы, позволила другим увидеть ее такой, какая есть: женщиной с добрым лицом, украшенным россыпями веснушек, говоривших о юности, прошедшей на ярком солнце. Улыбчивая, но шутившая редко, чувствительная ко всякой несправедливости, готовая тут же идти в атаку. Самая красивая женщина в Обители Дев… Все, во что она верила с тех пор, как научилась говорить, оказалось ложью.