Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 30 – Жоубао Бучи Жоу

Какое-то время Мо Жань неподвижно стоял на месте, потерянно глядя в пустоту.

Ему вспомнилось, как в детстве он обещал матушке «не испытывать ненависти», обещал, что, как говорится, «такой построит дом под крышею громадною одной, чтоб миллионы комнат были в нем для бедняков, обиженных судьбой»…^[13]

И ничего из этого он не исполнил.

Все, что он сделал к концу своей жизни, – это свел в могилу единственного человека, который хорошо к нему относился. Погубил Чу Ваньнина. Погубил собственного учителя.

Чу Ваньнин…

Стоило Мо Жаню подумать о наставнике, как сердце тут же сжалось от боли, и он невольно потянулся к спрятанному за пазухой портрету. Бумага уже успела поизмяться. Сжав губы, Мо Жань попытался ее разгладить, но только заляпал краешек кровью с израненных пальцев.

Опасаясь запачкать изображение, юноша немедленно отдернул руку и больше не осмеливался к нему прикасаться.

Затем он прошел все улицы с Пятой по Третью, продолжая упорно опрашивать всех встречных, но призраки отвечали одно и то же: «Мужчину с портрета не видел».

Мо Жань в полном одиночестве все шел и шел сквозь бесконечную, непроглядную тьму ночи, такую густую, что казалось, будто он обречен вечно блуждать в ней и, как бы упорно ни шел вперед, никогда больше не увидит рассвета.

В конце концов Мо Жань почувствовал усталость. Уже очень давно у него во рту не было и маковой росинки, а потому ноги отказывались ему служить. К счастью, у перекрестка он заметил крошечную лавочку, где даже ночью продавали суп с маленькими пельменями-вонтонами. Купив миску супа, Мо Жань сначала проверил, не смотрит ли кто на него, а потом тайком съел всю порцию – по-настоящему, так, что еда попала ему в желудок.

Пища в загробном царстве была жутко холодной, от вонтонов не исходил даже легкий парок.

Поставив на землю фонарь призыва души, Мо Жань зачерпнул ложку супа с вонтоном и поднес к фонарю со словами:

— Не желаете, учитель?

Учитель, разумеется, ничего не ответил.

Мо Жань съел пельмень сам и, жуя, сказал:

— Ну да, вам же никогда не нравились вонтоны. Сладкое – вот что вы любите. Когда я вас найду и мы вернемся домой, каждый день буду готовить для вас сладости.

В компании одного лишь мерцающего фонаря он сидел возле одинокой уличной лавочки в ночной тишине, прерываемой лишь шелестом ветра, который гонял по земле опавшие листья. В этот час загробный мир выглядел удивительно умиротворенным местом.

— Пирожные из персиковых цветов, засахаренные османтусы, печенье с грецкими орехами, «пирожные-облака» из рисовой муки… – продолжал загибать перед фонарем пальцы Мо Жань, как будто Чу Ваньнин, услышав, как ученик перечисляет его любимые сладости, сразу должен был откликнуться.

Юноша еще какое-то время продолжал называть разные пирожные, а потом горько улыбнулся и спросил:

— Учитель, ну где же она, ваша вторая дихунь?

Мо Жань протянул к фонарю руку и легонько коснулся шелка пальцами. В прошлой жизни, когда Чу Ваньнин умер, тридцатилетний Мо Жань отрешенно сжимал в руках его мертвое тело и, в исступлении повторяя: «Чу Ваньнин, как же я тебя ненавижу», тем не менее с неясными чувствами в душе склонил голову и дотронулся до его лица кончиками пальцев, как сейчас касался фонаря.

— Что, малец, недавно здесь? – внезапно нарушил тишину дребезжащий голос торговца вонтонами. Старчески щурясь в темноте, он едва ли не на ощупь нашел Мо Жаня и присел рядом. Этот человек наверняка умер от старости: кожа его загорелого до черноты лица была такой сухой и сморщенной, что напоминала кору пустынного тополя. Пошарив рукой под саваном, старик извлек из-за пазухи трубку и зажал в зубах, после чего вновь повернулся к юноше с намерением поболтать. Лицо торговца светилось присущей одним лишь старикам доброжелательной непосредственностью, с которой те всегда готовы сунуть нос в чужие дела.