Книга Да здравствует ворон!, страница 103 – Тисато Абэ

И она беззаботно расхохоталась, пока Надзукихико задумчиво смотрел на нее.

— И почему ты такая сильная?

Даже узнав, зачем пришли обезьяны, Хамаю, и глазом не моргнув, лишь кивнула: «Ясно». Надзукихико искренне недоумевал, откуда берется ее сила, но его супруга только усмехнулась:

— Да просто я тоже делала дурацкие ошибки и училась на них. Посмотри на меня.

Она ласково прикоснулась к его подбородку.

— И ятагарасу, и Ямагами сходят с ума, потому что пытаются оставаться богами. А что плохого в желании быть простым вороном?

— Простым вороном? Мне?

— Конечно. У обычных ятагарасу нет сверхъестественных способностей, как у тебя. Они просто живут. И у них это получается, – настойчиво повторила она. – Если честно, мне совершенно все равно, кто ты – истинный Золотой Ворон или то, что осталось от божества. Для меня ты близкий друг и мой дорогой супруг. И мне этого вполне достаточно.

В ее словах не было притворства.

— И ятагарасу для тебя то же самое. Если они не смогут больше принимать человеческий облик, ты перестанешь их любить?

— Нет.

— Вот видишь. Так пусть все разрушается. Речь лишь о том, что все примет иную форму.

Надзукихико изумленно смотрел на Хамаю.

— Я никогда не думал об этом с такой точки зрения.

Она весело рассмеялась.

— Знаешь, в детстве, еще в Южном доме, у меня была необычная ипомея асагао. Среди торговцев и аристократов многие увлекались выращиванием цветов редких оттенков или формы. Мою ипомею подарил кто-то из горожан. Она была махровая, с узором на лепестках – будто тончайшая вышивка. Розовые пятнышки, как утренняя заря, смотрелись невыразимо мило. Но такие цветы обычно очень подвержены болезням. Я лишь чуть-чуть перелила воды, а у нее загнили и заплесневели корни, и корневище погибло. Я ужасно расстроилась.

Потом Хамаю выгнали из родного дома, и ей пришлось вести жизнь простолюдинки, так что стало не до ипомеи. Она и забыла об этом, а через несколько лет, вернувшись в разрушенную усадьбу, вдруг заметила в саду пышно цветущую, удивительно яркую голубую ипомею. Оказалось, что в прошлом ее необычный цветок уронил в землю семечко, которое проросло, вернувшись к своей дикой форме.

— Это растение вовсе не было каким-то особенно утонченным, как моя первая ипомея. Но она была сильная и красивая.

Хамаю не отрывала глаз от солнечных лучей на улице.

— Возможно, ты сам своей рукой погубил необычную ипомею. Но она успела уронить на землю семена. Рано расстраиваться. Изменения не обязательно должны быть плохими.

Она продолжала:

— До семи лет я была уверена, что не научусь оборачиваться птицей. К тому же мне объясняли, что это вульгарно. А на самом деле оказалось, что ничего ужасного в этом и нет. Я смогла вести обычную жизнь горных воронов, а летать оказалось приятно. Тогда-то я и узнала, что укрыться в усадьбе, будучи дочерью аристократа, все равно что запереть себя в тесной клетке. Да и мне гораздо больше нравилось кружить по небу на собственных крыльях. А еще, если быть внимательным и упорным, решение может прийти с совершенно неожиданной стороны.

Хамаю внезапно замолчала и почесала пальцем щеку. Ее взгляд вдруг потерял свою уверенность, и она выглядела смущенной и растерянной, хотя и старалась это смущение скрыть.

— Я не хотела говорить, потому что думала, что ничего не получится… Но кажется, все в порядке, так что скажу.