Книга Ворон из рая, страница 107 – Тисато Абэ

— Что стало с женщинами, мы тоже видели, а теперь еще и это. Ты называешь это милосердием по отношению к простому народу? Да не смеши меня!

Хакурику-ко с безразличием принял полный отвращения взгляд старого друга.

— Сильно же изменилось твое мнение, Тихая. А ведь в пору учебы в Кэйсоин тебе была совершенно ненавистна мысль о том, что о твоей младшей сестре «позаботятся» в Таниай. Кто же ей помог тогда, а?

— Акэру. Уж точно не ты.

— Хм, – усмехнулся Хакурику-ко. – Совсем не понимаю, почему ты так злишься. Хочешь сказать, женщинам лучше было остаться проститутками? Разве можно сомневаться, что возделывать поля и собирать лекарственные травы гораздо достойнее, чем существование, при котором им остается лишь раздвигать ноги, лишь бы свести концы с концами? Я вернул этим презираемым, беспутным женщинам достоинство. Меня надо благодарить, а не питать ко мне злобу.

— Выбирать должны они сами, не ты и не я.

— С тобой невозможно разговаривать, – холодно отрезал Сэссай и наклонил голову. – А ты стал болтлив. И откуда только взялась привычка трепать языком по пустякам? Раньше мы понимали друг друга куда лучше.

— Именно потому, что я понимаю тебя лучше, чем прежде, все изменилось. Интересно, что сказал бы Сигэмару, если бы увидел тебя нынешнего, – с горечью произнес Тихая.

В ответ Хакурику-ко, совершенно не изменившись в лице, бросил:

— К сожалению, мертвые неспособны думать.

В этот момент его взгляд был таким, словно он смотрел на камень в высохшем русле реки, на что-то, не имеющее никакого значения.

— Хакурику-ко!..

Ёрито била дрожь. Он и сам не мог понять, от страха или от гнева.

— Подобное недопустимо. Даже с учетом всех обстоятельств это уже слишком.

— А когда ты стал таким важным, что осмеливаешься осуждать господина? Бездарность, даже человека уберечь не смог! – резким тоном произнес Харума. – Как думаешь, зачем господин приставил тебя к человеку?

В это самое мгновение в голове вспыхнули слова, сказанные когда-то Тихаей: «Правой рукой давал конфету, а левой приставлял к горлу меч». Затем раны от клинка на телах жителей деревни, атакованной обезьянами. И еще то странно знакомое ощущение, когда на Хадзимэ впервые напали в квартале развлечений. Ёрито притворялся, что не видит, что не замечает, однако с тех пор лицо обезьяны снова и снова всплывало в памяти.

— Пользуясь случаем, хочу спросить: кто такие эти «обезьяны»?

И Хакурику-ко, и Харума молча взглянули на Ёрито. Видя, с каким отчуждением они смотрят на него, он прикрыл глаза и резко выдохнул… а затем выхватил меч тати. Сверкнул клинок. Юноша бросился на охранника, который удерживал обессиленного всхлипывающего мальчика, и собрался ударить изо всех сил, но тот легко увернулся.

— Карё!

По тому, как он отпрыгнул, уклонившись от меча, Ёрито окончательно убедился в догадке.

— Так, значит, обезьяной, напавшей тогда в квартале развлечений, прикинулся ты?

Хотя такие движения не присущи ятагарасу, некоторые научились им.

«…Тихая оказался прав».

Первое нападение было угрозой, устроенной Хакурику-ко, а изображал обезьяну талантливый Карё. Ёрито поручили оказать Хадзимэ гостеприимный прием, а его кохаю – припугнуть. Атака в квартале развлечений была всего лишь фарсом, призванным как можно скорее заставить человека отказаться от прав на гору.