Онлайн книга «Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель»
|
— Дедушка! — голос Амфитриона зазвенел, грозя надломиться. — Что? — Не тронь его! — Как же его тронешь? — удивился Персей. — У него копье… — Дедушка! Я тебе этого не прощу! — Дожил, — Персей вытер ладонью потный лоб. — Один щенок копьем тычет. Второй грозится… Вы хоть знаете, сопляки, кто похоронен в этом храме? — Знаю, — обиделся Леохар. — Мой прапрадед Пройт. И твой дед Акрисий. Они лежат у западной стены, бок-о-бок. Мы режем им жертвенных овец — трижды в год. Ты убил обоих: сперва диском, а потом — мечом… — Вот-вот. При жизни грызлись хуже собак. А теперь — бок-о-бок… Убери копье, болван! Ты мне глаз выколешь… — И выколю! — подтвердил Леохар. — Если ты хоть пальцем… — Ну тебя в Аид, дурака… Сутулясь, сцепив руки за спиной, Персей отошел прочь — туда, где холм Лариссы обрывался вниз крутизной неприступного склона. Пыль смерчиками вилась у его ног. Стая облаков, будто по приказу свыше, набежала на солнце. Вцепилась в добычу, завалила сияние мохнатыми телами. Теперь можно было глядеть вдаль, не щурясь. С высоты в полторы сотни оргий[81] взгляду открывалась большая часть Арголидской котловины. Широким жестом Персей обвел панораму. Он походил на хозяина, озирающего свои владения без удовольствия, и даже с раздражением. — Там, — рука указала на горный кряж, высящийся на северо-востоке, — Микены. Правее — Герейон. Рядом — Просимна и Мидея. Южнее — Тиринф. Навплия. Дорога в Кинурию — мы вечно деремся за нее с лаконцами. Залив; море, наконец. Все, как всегда. Земля, скалы, вода. Дома, крепости, деревни. Отчего же мне кажется, что я — чужак в чужом краю? В чем я ошибся? — Не тронь моего деда, — без особой надежды повторил Леохар. Персей кивнул: — Хорошо, герой. Твой дед сохранит жизнь и тронос. Зачем мне новый ванакт Аргоса? Новые козни? А твой дед запомнит до конца дней… Что он запомнит, а? — Как я испугал тебя копьем? — И это тоже. Но главное — он запомнит, как ждал меня в одиночестве. Бегство охраны, предательство воинов… Страх, разящий прежде меча. Внук, согласный умереть за деда. Жизнь, как подачка, брошенная псу. У тебя хорошая память, Анаксагор, брат мой? Ванакт молчал, уставясь в чашу. — Дай мне ее, — велел Персей. — Дай мне чашу. Копье загремело на ступенях храма. Бросив оружие, Леохар поспешил забрать чашу у деда — и отнес ее Персею, боясь, что тот разгневается и передумает. Амфитрион рискнул подобраться ближе. Двое детей стояли по бокам Убийцы Горгоны, всматриваясь в крутой бок чаши. Оттуда на них пялился ужасный лик, обрамленный космами волос и бороды. Разинутый рот — черный провал пещеры; взор, от которого нельзя увернуться… — Глаза, — объяснил Персей. — Зрачки в центре глазных яблок. Такие глаза следят за тобой, куда бы ты ни пошел. Кто это, Анаксагор? — Дионис, — отозвался ванакт. — И давно делают такие чаши? — Два года. Как вы помирились, так и делают. — А почему Косматый похож на Медузу? Ты видел изображения щита Афины? Заменить волосы на змей — и вылитая Медуза… — Не знаю. Ты бы убил меня, что ли? — Обойдешься. — Ты — бог, Персей. Только боги так жестоки. Ты — бог войны. — Нет, — возразил Убийца Горгоны. — Стань я богом, я бы не выбрал долю Арея. — Чью же долю ты бы выбрал? — Таната Железносердого. Я — не война, но смерть. Он покрутил чашу в пальцах. Сверкнула темно-красная глазурь — лента крови по ободку. Дрогнули щупальца осьминога, вцепившегося в ножку. Лучи солнца скользили по чертам Косматого, оживляя керамику. Вели хоровод бликов — «…в честь примирения божественных братьев!..» — забавлялись: вот гримаса дикого веселья, вот — гнев, страсть, покорность… «Ну же! — шептали свет и тень. — Крути дальше! Хочешь дружбы? Любви? Покровительства? Эй, великий герой! Ты что, правда меня не хочешь?!» Следя за чашей в руке деда, мальчик не заметил, как сдался — зажмурился. Только так можно было избегнуть взгляда Косматого. Похоть или смирение, но взор его не отрывался от тебя, изводя вопросами. |