Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 103 – Генри Лайон Олди

— Не могу больше, — выдохнула Алкмена. — Сил нет.

— Пещера, — указал Амфитрион. — Отдохнем до утра.

— Есть хочу, да, — согласился Тритон.

По дороге из Платей в Фивы они заблудились в горах. Верный осел героически погиб, сорвавшись с кручи. По счастью, все шли пешком, и в повозке никого не было. Спустившись вниз, Тритон собрал разбросанные пожитки в мешок, в сердцах плюнул на обломки — и наскоро освежевал осла. Окорок длинноухого бедняги он собирался закоптить на привале. Жесткое, жилистое мясо горчило — в харчевнях Амфитрион сто раз колотил мошенников-хозяев, выдававших ослятину за говядину — но выбирать не приходилось. Ближе к вечеру Ликимний потерял сознание от усталости. Тритон взял парня на руки и понес, делая вид, что глух к окрикам сына Алкея: давай, сменю! Казалось, тирренец способен так идти до Гипербореи. Лишь сумасшедшее биение жилки на виске выдавало Тритона.

Дождливую зиму они пересидели на Истме. Алкмена простудилась, озябнув от свежего ветра с залива. Ее отпаивали горячим козьим молоком с медом. Тритон грузил ладьи в порту. Весной же, оставив Пелопоннес за спиной, странники двинулись на северо-восток, в сторону Афин, но с полпути взяли севернее, к Платеям, городу на границе Беотии и Аттики. Без Анаксо, отправленной в Тиринф, к отцу, они шли быстрее. И все равно, стараясь держаться торных дорог, Амфитрион выбирал не кратчайшие, но самые безопасные пути. Это дедушка Персей шел бы по прямой — хоть тебе гора, хоть зверь, хоть кто! А внуку не до подвигов, внуку бы семью сберечь… Давно уже сын Алкея думал о людях, бредущих рядом с ним, как о семье. И корил себя, что редко вспоминает мать с отцом. Хромой Алкей и хлопотунья-Лисидика остались в прошлом, как и Остров Пелопса; впереди ждала неизвестность, подкрепленная лишь безумным пророчеством Мелампа.

Возле Платей, в густой дубовой роще, их чуть не побили. Голодный Ликимний со ста шагов унюхал запах вареного мяса, и вскоре обнаружил под матерым дубом — о Зевс, Податель благ! — здоровенный шмат свинины. А под вторым деревом — о Гера Защитница! — еще. И еще — вон, и вон там, у корней… Ликимний, давясь, не успел прожевать первый кусок, как из чащи выскочили платейцы и взяли парня в оборот. Пришлось немало потрудиться, разгоняя горожан, жаждущих крови. Выяснилось, что платейцы испокон веков разбрасывают в дубраве мясо. И ждут, кто из священных ворон первой схватит подношение. На какой дуб сядет ворона, тот и рубят, а потом делают из древесины жертвенную статую — чтобы сжечь на празднике. С трудом удалось убедить скандальных платейцев, что Ликимний ничем не хуже священной вороны, разве что клювом не вышел. А дуб — вот он, рубите на здоровье. Косясь на Тритонову дубину и кулаки Амфитриона, платейцы в конце концов согласились, и свинину подобрать разрешили — чего добру пропадать? — только в город запретили входить.

Если ворона — лети мимо.

Заночевав под стенами, путники с рассветом зашагали вдоль берега Оэрои, дочери полноводного Асопа. Ветер-флейтист шелестел в тростнике, перебирая стебли чуткими пальцами. Гремел хор лягушек. Цапля-корифей выхватывала зазевавшихся певцов, но гимн не смолкал. Вниз по течению, через сорок стадий, обнаружились развалины брошеного селения. Даже руины храма имелись, и два-три замшелых идола, посвященных не пойми кому. Птицы кружили над колоннами, но садиться не желали. Дальше тропа убрела вверх по склону, в сторону Халкиды, долго кружила в скалах, густо поросших зеленью, и наконец сгинула в буковой глуши. Миновал полдень, время дремало в алых венчиках маков; солнечный диск катился на запад, грозя разбиться о вершины Киферона.