Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 146 – Генри Лайон Олди

Гефест вытер руки о фартук.

— Бессмертие? Это можно устроить.

Он залпом выпил кувшин вина, рыгнул, потянулся за пшеничной лепешкой:

— Гермий, помнишь, как ты выкрал Ганимеда?

— Это не я, — отмахнулся Гермий. — Это папин орел.

— Ври больше! Орел, надо же!

Гефест захохотал, трясясь всем телом:

— Ты украл мальчишку, а папа подарил толстозадому угоднику бессмертие. Сделал олимпийским виночерпием в подмогу Гебе. Зад Пегаса вряд ли придется папе по вкусу, как и задница Беллерофонта. Но если они и впрямь свезут молнии… В этом случае самый тощий афедрон^[30] на свете превратится в дельфийский алтарь. Останется лишь залить туда нектара!..

— Оставим задницы в покое, — прервал Гермий братний поток остроумия. — Как я понимаю, сестра, ты хочешь устроить испытание? Усадить жеребенка на Пегаса, дать ему в руки молнию и велеть слетать куда-нибудь? Сгорит — ладно, но вдруг не сгорит, а?

— Отец ничего не должен знать, — предупредила Афина. — В случае неудачи Зевс не станет гневаться на нас. Зато удача искупит все с лихвой.

— Испытание? — Гефест ударил кулаком по колену. — Я согласен.

— Я тоже, — эхом откликнулась Афина.

— Я против, — Гермий сунул жезл за пояс. — Но мешать не стану. Доносить отцу — тоже. При одном условии, дорогие родственники: я хочу присутствовать при испытании…

Афина встала:

— Я согласна.

— Не торопись, сестра. Это еще не условие, это так, вступление. Если я наложу запрет на какие-то действия, велю что-то делать, а чего-то не делать, вы оба подчинитесь. Без споров и возражений, да?

— Мерзавец, — буркнул Гефест. — Хорошо, пусть так.

— Дрянь, — согласилась Афина. — Язык без костей, без совести, зато с крылышками. Откажись мы, и ты мигом кинешься к отцу наушничать. Ладно, будь по-твоему. Зря я тебя пригласила, дура.

Вот-вот, согласилась мудрость. Если уж начала каяться, признавать вину, иди до конца. Хорошая стратегия, годная. Что на этот счет думала военная стратегия, осталось неизвестным.

Мир был сине-голубым. Небо и море, море и небо, и все насквозь пронизано, прошито солнцем. «Радуйся!» — приветствовал меня Гелиос, махнул сияющей десницей, направляя своих коней в зенит. Я помахал в ответ:

— Радуйся, Лучезарный!

Не удержался, крикнул в голос. Пегас заржал, вторя. Гелиос, понятное дело, не ответил, и рукой он нам не махал, скажем прямо, но радости от этого не убавилось. Море и небо, солнце и ветер, чудесное мгновение, растянутое до пределов вечности. Сколько раз я взлетал верхом на Пегасе? И не счесть, да я и не пытался. Сколько ни летай, все равно мало. Мало! Когда б не Филоноя, малыш Исандр, обязанности мужа, отца, наследника — я бы проводил в небе дни напролет.

Именно что напролет!

Надо будет Филоное рассказать, она оценит. Жаль, ее в небо я взять не могу: боюсь. Филоноя не боится, верит в меня. Хочет в небо. А я боюсь, боюсь до одури, до холодного пота и дрожи в поджилках. Ничего так не боялся, никогда. Пусть лучше она на меня обижается, зато жива будет.

Она не обижается. Ну, почти. Прощает.

А так у меня все хорошо. В кои-то веки! Любимая жена, любимый сын, Пегас, небо, море. Исполненная клятва. Слава, почет, в будущем — ликийский трон. А теперь еще…

«Величайшая честь для смертного! — сказала Афина. — Нет превыше нее награды в этом мире. Стать оруженосцем владыки богов? Вестником Олимпа? Получить бессмертие из рук самого Зевса? Кто бы отказался, а?»