Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 101 – Брендон Сандерсон

— Еще как, шквал побери.

— Да уж, – вздохнул Ренарин, – знаю.

— А ты был… ненужным? – удивился Рлайн.

— Никогда в открытую. И мой отец потом сильно вырос над собой. Несправедливо обижаться на него за то, как он поступал в более молодом возрасте. Ты знал, что он в последний год приходил на собрания ученых, просто чтобы я не был там единственным мужчиной – не ревнителем? Но…

— Когда ты был младше, он хотел солдата.

— Для него даже Адолин был недостаточно хорош, – ответил Ренарин. – Какие уж могли быть шансы у меня? – Он помолчал. – Почему тебя отослали?

— Ну, потребность была бесспорной, – проговорил Рлайн, откинув голову к стене. – Тут просто… Я никогда не вписываюсь в компанию, как все остальные. Меня никто не ненавидел. Никто не хотел от меня избавиться. Но когда встал вопрос о том, кого потерять, отправив шпионом, – кого-то любимого или меня… даже Эшонай не попросила меня остаться. К тому моменту она уже мыслила исключительно категориями типа «я должна быть генералом». Я стал решением проблемы. Она могла себе позволить только такое отношение ко мне.

— Я все усложняю, – сказал Ренарин, – потому что вижу мир не так, как все, и под меня приходится подстраиваться. Приходится объяснять мне по-другому, прикладывать дополнительные усилия. Из-за этого я чувствую себя обузой. И… порой мне кажется, что всем было бы намного проще, если бы меня рядом не было.

— Это же так ужасно, – заметил Рлайн в ритме признательности, – что людям вокруг тебя приходится расти и расширять рамки. Становиться лучше.

Ренарин улыбнулся. Среди певцов, способных намеренно сопроводить слова несообразным ритмом, сарказм выглядел иначе. Рлайн продолжил напевать, но ничего больше не сказал. Они вместе смотрели в окно, за которым село солнце и заиграли в вечернем небе спрены звезд.

«Мне нравится, как он порой замолкает», – подумал Ренарин.

На танцах и званых вечерах тетушка Навани и кузина Эсудан всегда старались посадить его с кем-нибудь разговорчивым, чтобы сгладить его неловкие паузы. Они полагали, что, если кто-то другой будет говорить, пока сам Ренарин не хочет, ему это понравится. Но на то, чтобы уследить за всеми услышанными словами, уходило столько сил!

Посмеет ли он разрушить этот момент? Он и так идеален.

«Нет, – подумал он. – Это говорит страх. Момент еще не идеален».

Превозмочь. Ренарин собрался с духом, готовясь к неловкости.

И заговорил.

— Что значит для певца, – произнес он, будто спотыкаясь на каждом слове, – быть в отношениях с кем-то? Я имею в виду… в романтических.

Он начал. Можно тогда уж и закончить.

— Возможно ли такое с человеком?

— О, кхм… – Рлайн загудел в ритме напряжения. – Я, вообще говоря, об этом не думал. В смысле…

О шквал! «Я все испортил. Взял и все сломал. Я…»

— Это неправда, – поморщился Рлайн. – Я… на самом деле думал об этом, Ренарин. Много.

Теперь Ренарину отчасти хотелось просто взять и исчезнуть. Позволят ли такое его способности? В кои-то веки молчание казалось куда хуже слов. А оно все тянулось, и тянулось, и тянулось.

— Ты всегда пытался меня понять, – сказал Рлайн. – И обычно тебе это удается. Даже не имея ритмов, ты способен меня считывать.

— Просто я… терпеть не могу, когда кто-то оказывается один. В толпе.

— И это всё? – спросил Рлайн.