Книга Виват Россия!, страница 46 – Андрей Булычев

Есть что-то самому сказать? Признаётесь в содеянном?

— О господи, как я устал от этой глупости, – тихо промолвил Алексей. – В чём я, по-вашему, должен признаться? В том, что с погибшим другом увеличил в два раза прямой, прицельный выстрел у гладкоствольной фузеи? Улучшил старые ручные разрывные гренады и вернул их пехоте, прибавив к ним дымовые и зажигательные? Внедрил новую и эффективную тактику ведения боевых действий егерями? Это всё работает, господин коллежский асессор. Полк три кампании – вторую Турецкую, Польскую и Персидскую – уже провоевал с этой пулей и гренадами и никаких, повторяюсь, никаких бед при этом не знал.

— Так почему же люди калечатся и казённое имущество портится, когда даже войны никакой нет?! – воскликнул Беловинский.

— Потому что людей нужно прежде учить, как воевать правильно таким оружием! – рявкнул Егоров. – А не пихать патрон с этой пулей в раздолбанный ружейный ствол! Для парадов кирпичной крошкой фузеи драим, а потом удивляемся, почему же у них стволы разрывает?! Об-тю-ра-ция! Слышали такое слово? От латинского obturatio, то есть «закупоривание»! Хитрая пуля при выстреле закупоривает ствол и не даёт вырываться впустую пороховым газам. Они все работают и толкают её в полную силу и в одну сторону! Это понятно?! А понятно, что ствол должен быть при этом в полном порядке? У нас мало-мальский капрал или послуживший егерь сразу морду набьёт любому молодому, если у его ружья ржа в стволе или он кирпичом его будет драить, истончая. Потому как разорвать его может при выстреле. Хрен с ним, дураком, но ведь и стоящие рядом товарищи могут пострадать!

— Минуточку, минуточку. – Лихорадочно записывающий Беловинский поднял голову. – Как ещё раз, простите, вы назвали – обтюрация? Ага, та-ак, понятно. А гренады что же тогда, тут-то ведь на кирпич не сошлёшься?

— Боевые гренады у нас в полку молодым егерям в учебной роте только лишь на третьем месяце дают метать и то с ослабленным зарядом, – успокаиваясь, произнёс Алексей. – Как же необученному пехотинцу давать обычные? Он же всех осколками мог посечь.

— Подождите с этими осколками, любезный. – Беловинский поднял на него глаза. – Что вы там утверждаете, что в армии фузеи для парадов кирпичной крошкой драят? И не учат, как правильно воевать нужно?

— А бумага? – поинтересовался у надзирателя Алексей.

— Личность номер десять, молчать! – рявкнул тот. – Не велено узникам разговаривать, иначе наказаны будете!

Забрав со стола пять исписанных листов, он подхватил и чернильницу с пером.

С конца октября более бумагу Егорову не приносили. От топившейся печи несло таким чадом, что всё время слезились глаза. Стены камеры были мокрыми и скользкими. Перестал появляться такой уже привычный Лис, и даже коменданта не было две субботы. Один только Батый являлся за привычной уже данью, да заходили угрюмые надзиратели. Гимнастическими упражнениями Алексей себя более не утруждал, при самой малой нагрузке в груди начинало сразу першить, и он заходился в долгом кашле. Целыми днями Алексей теперь лежал, чесал разъедаемое вшами тело и смотрел на огонёк свечи или на каменную стену. Грели душу только лишь воспоминания о боевых товарищах и о тех редких моментах жизни, которые он проводил с семьёй.