Книга В аду нам не рады, страница 53 – Сергей Жарковский

— Дмитрий Тимофеевич! — заговорил Горбачёв, но министр обороны генерального секретаря не слышал, ему надо было выораться, это было понятно и Житкуру, и Горбачёву, и господу богу, и все они решили просто подождать испарения разъярённого генерала армии. Объясняться с ним Житкур не имел права, а возможность Горбачёву, в стране первому после бога, отдать нужные приказы по своим каналам лично, наоборот, предоставил — в первом варианте сообщения. Пусть теперь они между собой, а мы тут лучше с господом богом переждём. Спасибо хоть, что Политбюро не собирают...

Но «девяносто первую» надо изолировать, точка, аллюр три креста. И как можно меньше офицеров. С трепливыми, как у Язова, языками. (О языке Язова Житкур был предупреждён самим Горбачёвым, и теперь генсека отлично понимал. Видимо, там было много чего намешано.) Чёрт возьми, да гололёд — просто подарок, такое везенье. Может, и с Зубарёвым повезёт.

По идее Житкуру, капитану СА, должно было сейчас быть и жутко, и нервничать он должен был так, что и телефонная трубка должна была у него сама собою пропотеть. Но счастливое свойство советского человека бояться любых людей, во всём их диапазоне, от жуткой продавщицы «Союзпечати» в ларьке рядом с домом до министра обороны СССР стёрлось у Житкура сразу после первого суслика. Как рижским ластиком стёрлось. Нет, отставить, после второго и третьего. (Второй и третий, точнее, третья, самочка, Гагула, одновременно в одной ходке были найдены.) Первый суслик всего-навсего напугал. Долго думали, что он больной чем-то неизвестным. Потом довольно долго надеялись, что он больной чем-то неизвестным. Потом отрезали ему голову и даже надежды умерли. В отличие от.

А потом нашли Франкенштейна и Гагулу, и страх выгорел дотла.

— Товарищ Язов! — перебил, наконец, генеральный секретарь развоевавшегося министра обороны. — Секунду дайте мне сказать!

Язов не сразу, постепенно, но умолк, клокоча. Как громкость ему убавили до полного затихания.

— Паслён-девять!

— Здесь Паслён-девять, — откликнулся Житкур.

— Не будет так у нас толку, товарищи, — сказал Горбачёв строго. — Вы давайте-ка ожидайте на трубке. А мы, Дмитрий Тимофеевич, я к вам сейчас перезвоню по нашей линии. Надо дообсудить кое-что в связи с поставленными перед нами вопросами, так сказать, без подчинённых. Есть у меня и ряд дельных предложений к вам. Паслён-девять, оставайтесь.

Щелчки, эхи, гул линии под смертельным током, — подключившийся шпион умрёт сразу. Будем надеяться, что Горбачёв лишнего да много не наболтает. Впрочем, тут он мужчина, это и Андрей Витальевич отмечал. Вроде бы не заткнёшь его, так словоохотлив, а уцепиться не за что потом, и знаешь после едва ли не меньше, чем знал до. Любого заболтает, и ничего по делу конкретного. Нет, нет в нём страха взять на себя. Это что-то там у них своё, сильно политическое, к сусликам отношения не имеющее, но важное настолько, что не может сейчас Горбачёв Язова обогнуть... Хотя казалось бы — Рейгана-то огибает, по слухам. Тут у меня опыта не хватит, конечно, сообразить, что да как, подумал Житкур. Пока. Пока наглостью придётся брать. D’Artagnan, who though wanting in practice had a sound theory, redoubled his agility.

— Что вы у них потребовали-то такого, шеф? — шёпотом спросил Зубарёв с большим любопытством. — Век бы слушал!