Книга В аду нам не рады, страница 48 – Сергей Жарковский

Зудел вентилятор, вращая на одном месте жар от калориферов и вонь от падали.

— Леонид Юрьевич! — прямо от входа и погромче сказал Житкур. — Ну шлюз же! Две двери, две! Обе!

— Я бы уволился, шеф, — сказал Зубарёв сипло, продолжая вчерашний и позавчерашний разговоры. Прокашлялся. — К чёртовой матери. Но ведь вы же не отпустите живым. Делов-то. Щёлк в голову со свого ТТ, и всё. Хотя ведь нет, яму копать, это ж тоже работа... Чтоб шеф яму рыл, видано ли.

Житкур взял из пачки респиратор, надел и подошёл к нему.

— Доброе утро. Вы хоть спали? — спросил он, затягивая резинку.

— Конечно, конечно, — соврал ветеринар нарочито явно. — Доброе.

— Я за вами.

— Пришёл, наконец, приказ расстрелять меня?

— Нам надо с вами сейчас поехать кое-куда, — сказал Житкур, помолчав.

— Опять суслики? — спросил Зубарёв. — Или сайгаки? Или собаки? Овцы? Я больше не могу, шеф. Да и куда их, всё занято. Палить на месте.

— Человек, Леонид Юрьевич.

Зубарёв просто кивнул. Встал, подошёл к своему столу, на котором Житкур давно не видел ни единой бумажечки. Достал из ящика бутылку, полил в рот, прополоскал и выплюнул в сверкающее ведро «биоотходы». Житкур ждал.

— Вопрос времени снят, — сказал Зубарёв, морщась. — Мы дождались печального события. Поздравляю. Одержана очередная победа советской науки. Вы просто не понимаете, шеф, чего мне стоит не спятить.

— Мы больше никому не можем доверить дело, Леонид Юрьич. Важное дело. Вы да я, двое нас.

— Да уж понятно! — сказал Зубарёв, стоя на одной ноге возле шкафчика и сдирая другой штанину. Потерял равновесие, грохнул плечом в шкафчик. — Конечно! Секретность! Но я-то не биолог и не химик, шеф! Я же не учёный вообще! Я даже не военный. Не военнообязанный! Я ветеринар. Я деревня. Ну, да, я чучельник хороший... Ещё я замечательно умею упаковывать всё, что угодно. Любо-дорого смотреть.

В одних трусах он прошагал, потирая плечо и локоть, мимо Житкура, поднялся по лестнице. Житкур последовал за ним, заперев виварий на засов. Зубарёв подбирал в полутьме разбросанную по комнате одежду и раскладывал на диване. Житкур включил верхний свет.

— Я умею ставить свиньям и овцам прививки, — произнёс Зубарёв. — И всё. Кастрирую кого угодно. И телят могу выдёргивать. Для меня микроскоп — как синхрофазотрон, одна сатана. Я попал к вам как я не знаю. Как кур в ощип. У меня никаких путей отступления нет. Как у Алжана. Это очень трудно, Кирилл. Мы с вами пьём чай сегодня, ловим сусликов, а завтра вы меня расстреляете.

— Леонид Юрьевич, прекратите вы свой... сонм чувств. Алжан переехал, он жив-здоров.

— Шеф, вы же военный контрразведчик. Бросьте вы. Это ведь оскорбительно. Мы столько с вами вместе пережили. Не притворяйтесь хотя бы! Как вы можете меня отпустить живым? Я всё понимаю. Ведь это не схема какой-нибудь ******** ракетной технологии даже... Это же вирус жизни. Так что я всё понимаю. За это не беспокойтесь. Мне страшно другое. Мне страшно, когда вы меня убьёте, что со мной так же будет, как с нашими грызунами. Я только об этом и могу думать. Что наяву, что во сне. Вам-то хоть сны одинаковые снятся ваши речные, а я-то полностью непрошибаем! Сплошные кошмары...

— Почему же, — сказал Житкур, которому всё равно было нечего ответить по существу. — Мне не каждый день снится моя река. Всё нормально у меня и с обычными кошмарами. И я не контрразведчик. Я сапёр.