Книга Любовь и годы. Вдали от Родины, страница 32 – Марина Павловская

« Вы боитесь меня? Отчего?»- так он спросил. Он желал ее. И она… она его желала. Боже, что же делать? Ей не деться от этого никуда. Наверное, это зрело в ней давно, оттого и ласки старого барона стали в последнее время особенно непереносимы. Однажды, поздно вечером, пробираясь в спальню к Рутенбергу, она едва не наткнулась на Генриха, выходившего из библиотеки. Лиля тогда успела юркнуть обратно на лестницу, похолодев от стыда и страха. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Уже давно в коридоре никого не было, а она все стояла на ступеньках полутемной лестницы, стараясь унять предательскую дрожь в ногах, не в силах сделать шаг в комнату, где ждал ее хозяин.

Лиле вдруг отчетливо вспомнился один недавний эпизод. Проходя с Генрихом по коридору, они увидели Зосю. Непричесанная, с большим животом, она мыла лестницу. Никогда не забыть Лиле брезгливый взгляд Генриха, брошенный на бывшую любовницу отца. Этот взгляд мучил ее, не давал покоя. Вот так же брезгливо посмотрит он и на нее, Лилю, когда узнает всю правду. А он узнает. Чем она сможет оправдаться? И поймет ли он ее?

17.

Утром Генрих не смог встать на больную ногу. Ступня опухла и покраснела, кружилась голова. Ногу дергало, рвало на куски страшной болью.

Лиля пришла в половине десятого. Едва она увидела Генриха, в халате лежавшего на постели, она сразу подумала о неладном и бросилась к нему.

— Что с вами, Генрих? Нога?

-Да вот… опять,- виновато сказал офицер.

Лиля прощупала пульс, осмотрела ногу. В одном месте открылась рана, и девушка обработала ее.

— Генрих, милый, потерпите! Нужен массаж. Пожалуйста, потерпите.

Лиля так явственно чувствовала боль этого человека, что, глотая слезы, закусила губу. Но нельзя раскисать. Надо быть спокойной. Она приподняла его ногу повыше и достала нужную мазь, чтобы снять воспалительный процесс.

Что же это? На гангрену не похоже, она не бывает так неожиданно. И температура поднялась. Ведь еще вчера все было хорошо… Вызвать профессора? Но он на несколько дней уехал в Берлин.

…Генрих почти терял сознание, на лбу выступила испарина, пальцы судорожно сжали простыню. Лиля бросилась к аптечке, достала морфий.

— Что? – очнулся офицер.- Не надо…

— Молчите! – прикрикнула Лиля.- Давайте руку!

Все поплыло, закачалось перед глазами, и он будто провалился куда-то… Весь день Генрих метался в жару, скрипя зубами и бормоча что-то непонятное. В проблесках сознания, в полубреду возникали то Лиля, то отец, то вдруг Бригитта.

И действительно, после обеда приехал Рутенберг, а затем Бригитта. Оба были встревожены состоянием Генриха. А Лиля не отходила от больного, то делая массаж, то вводя необходимые лекарства.

— Что это, гангрена? – хмуро спросил барон.

— Не думаю. Господин офицер много ходил вчера по парку и, вероятно, устал.

— А жар?

— Все взаимосвязано. Это бывает.

— Может быть, вызвать Ланге?

— Давайте подождем до утра. Думаю, все будет хорошо.

Лиля успокаивала барона, но сама очень волновалась. Если бы не присутствие Рутенберга и вертевшейся около брата Бригитты, она бы не выдержала, припала к горячему телу Генриха и разрыдалась…

Вечером она сделала последний массаж, дала больному снотворное, и измученный Генрих уснул. Ушла к себе Бригитта. Барон попросил девушку подежурить возле сына и с сожалением пошел спать.