Книга Имя Твоё, страница 93 – Ася Богданович

Я сидел, сжимая пачку сигарет в кармане, и слушал. Пальцы машинально мяли мягкую бумажную обёртку, и этот маленький, почти незаметный жест был единственным, что выдавало моё напряжение.

А потом пришла мысль.

Ясная. Простая. И абсолютно невозможная.

«А что, если просто открыть ворота?»

Она вспыхнула где-то в глубине сознания — незваная, дикая, крамольная — и тут же начала разрастаться, пуская корни. Я представил на секунду: ночь, тишина, щелчок замка, лязг засова. И они выходят — эти тени, эти живые мертвецы — навстречу свободе, снегу и ветру.

Но озвучить такую идею было немыслимо.

Не из страха перед трибуналом. А из-за холодного, расчётливого понимания: я — единственный в этой комнате, кто держал в голове такое предложение. Остальные даже не заподозрили бы, о чём я думаю.

Поэтому я молчал.

Сидел в прокуренной комнате, где табачный дым слоился под низким потолком тяжёлыми, жёлтыми клубами. Слушал чудовищные, до омерзения логичные планы, которые другие мужчины в форме обсуждали спокойно, будто речь шла о сводке погоды или вечернем пайке. И чувствовал, как эта логика — плотная, раскалённая, как шлак из печи, — медленно затекала в душу, прожигая её насквозь. Иногда казалось, что это происходило не со мной.

Всё произошло, как я и предполагал: совещание затянулось за полночь. Комендатура выплюнула на морозный воздух толпу офицеров вместе с клубами сигаретного дыма и приглушённым, озабоченным гулом. Обсуждение продолжалось на улице — вполголоса, украдкой. Я сухо пожал руки нескольким сослуживцам и направился к своей комнате.

В окне горел тусклый, но такой желанный огонёк лампы, пробивавшийся сквозь щели в шторах. Глупая, щемящая радость сжала сердце: она пришла.

Я толкнул дверь, вошёл — и замер на пороге.

Ирина сидела у печки и читала какую-то книгу, взятую с полки. В комнате оказалось очень чисто. Должно быть, она убиралась, пока меня не было. Подметала пол, протирала пыль, поправляла занавески. И вдруг я понял: я зашёл домой. В первый раз за много лет.

Я снял шинель и фуражку, повесил на крючок. Собирался пройти в сапогах, но, бросив взгляд на чистый пол, передумал и снял их у порога.

— Почему не спишь? — спросил я, глядя на её профиль, освещённый пламенем. Печка тихо потрескивала, отбрасывая танцующие тени на стены.

— Ждала.

— Меня?

— Тебя.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— То, что ты пришла, и вот это, — я обвёл глазами комнату, — должно что-то значить?

— Да, наверное, — тихо ответила она, не поднимая глаз от книги.

Я облокотился на стол, потом провёл по лицу рукой и сделал шумный, усталый вздох. Грудь сдавило — не от духоты, а от того, что нельзя было высказать.

За окном виднелись красные трубы крематория. «Теперь будут и ночью дымить», — подумал я с тоскливой, ледяной ясностью. Странная штука: дымящаяся труба всегда была признаком жизни в домах — теплом, уютом, хлебом на завтрак. А здесь, в этом извращённом, перевёрнутом мире, всё было наоборот. Дым означал смерть. И чем гуще он валил, тем больше жизней угасало навсегда.

Всех уничтожат. Она ещё не знает.

А нам… остался месяц. От силы полтора. Не буду ей ничего говорить. Пусть думает, что ничего пока не решено, что ничего не изменилось. Пусть спит спокойно хотя бы эти несколько недель. Это всё, что я могу ей дать.