Книга Имя Твоё, страница 102 – Ася Богданович

Я почувствовал, как её пальцы задрожали в моей руке — мелкой, нервной дрожью. Её плечи инстинктивно сжались, округлились, будто пытаясь укрыться от ледяного ветра, который дул не снаружи — изнутри.

— Ладно, не принимай близко к сердцу, Герхард, — прошептала она, в её голосе вдруг появилась странная, уставшая нежность, та, что остаётся у людей, которые потеряли всё и научились жить с этой потерей. — Таких историй… тысячи.

Я стиснул её руку в последний раз — крепко, по-человечески просто, без всякого подтекста. Потом отпустил. Контакт прервался, и между нами снова встал морозный воздух, колючий и равнодушный, как сама эта война.

— Пора возвращаться, — сказал я, отряхивая налипший на шинель снег и разворачиваясь к машине.

— Подожди ещё пару минут, — тихо попросила Ирина.

Я замер. Она развернулась ко мне — резко, будто боялась, что передумает. Лицо оказалось совсем близко: глаза, в которых ещё не погасло то далёкое, чужое, довоенное; губы, тронутые морозом; прядь волос, выбившаяся из-под платка.

Я обнял её — сначала осторожно, потом крепче, чувствуя, как она вся напряжена и одновременно податлива. И поцеловал. Так, как целуют на войне — будто в последний раз, будто завтра и не наступит.

И на одно короткое, невозможное мгновение я увидел нас со стороны. Немецкий офицер и русская девушка посреди заснеженной дороги, между двумя мирами, между прошлым и будущим, между приказом и сердцем.

Было удивительно.

* * *

Ирина вышла у моей комнаты, а я поехал отогнать машину в лагерный гараж.

Дорога заняла всего пару минут — стоянка для служебного транспорта находилась в дальней части территории, за хозяйственными постройками. Я заглушил мотор, и тишина ударила в уши почти болезненно после долгого дорожного гула.

Вылез из кабины, потянулся, разминая затекшие плечи. Небо над головой было чёрным, без единой звезды, будто кто-то накрыл лагерь тяжёлым одеялом.

Я притворил створы гаража — старые, промасленные доски с ржавыми петлями, — и повернул ключ в замке. Металлический щелчок сухо рассёк тишину.

И в тот же миг за спиной я почувствовал чужое присутствие.

А следом — шарканье шагов. Неровных, тяжёлых, нетвёрдых. Шагов человека, который давно разучился ходить прямо и ровно, но упрямо продолжает передвигать ноги по привычке, выработанной годами.

Я медленно повернулся.

Маузер стоял, уже прислонившись к стене соседнего гаража, — тёмный силуэт на фоне почерневшего дерева. Он не двигался, не здоровался, не подавал никаких признаков жизни, кроме этого сбивчивого дыхания, которое я вдруг отчётливо расслышал.

Он смотрел на меня.

Я не видел его лица — только очертания тяжёлых плеч, обвисшую шинель, фуражку, надвинутую на лоб. Но даже во мраке я чувствовал этот взгляд — мутный, тяжёлый, исподлобья.

И запах.

Даже издалека, даже на морозе, который обычно приглушает любые ароматы, от него, как всегда, сильно смердело водкой. Этот кислый, перегарный дух расползался вокруг него облаком, смешиваясь с запахом машинного масла и прелой соломы. Казалось, она пропитала его насквозь — не просто одежду, а саму кожу, каждую пору, каждую мысль.

— Оберст-лейтенант, — наконец выговорил Маузер. Голос его был низким, сиплым, с тем неприятным присвистом, который бывает у людей, спаливших горло табаком и спиртом. — Поздняя прогулка?