Книга На задворках Империи, страница 47 – Мария Самтенко

Меня заставляют оставить сумку у входа – пару нужных вещей я, конечно, беру с собой – и набросить халат поверх платья. Потом проводят куда-то в недра водолечебницы. Тут, кстати, удивительно уютно, заметно, что это не больница, а скорее санаторий.

Светлость лежит на кушетке, на нем уже привычная мне полосатая пижама, рукав на левой руке закатан, от иглы на сгибе локтя тянется прозрачная трубка с раствором. Капельница выглядит на редкость устрашающе. Я-то навидалась их в свое время в госпиталях, но тут видно, что технологии еще не двадцать первого века.

Глаза у светлости спокойные и прозрачные, на губах теплая улыбка:

— Ольга Николаевна, очень рад! Простите, сейчас не очень удобно вставать, но я с удовольствием вас послушаю. Что именно вас смущает в соглашении о помолвке?

На самом деле, меня там все смущает. Вот от начала и до конца. Но Степанову я написала, что хочу посоветоваться с ним насчет определенного места.

Зачитываю текст этого прекрасного документа – спокойные и ясные глаза Степанова неуловимо темнеют – и говорю:

— Вот тут. Где помолка расторгается со штрафом из-за «иных порочащих действий» с моей стороны. Что это за действия-то такие?

Елисей Иванович, кстати, честно признался, что в этом моменте «плавает», его специализация – это уголовное право и смежные отрасли.

— Ольга Николаевна, это действия, которые не наказываются законом, но считаются порочащими для дворянского рода, – светлость называет несколько примеров, вроде нарушения дуэльных правил, и добавляет, – там достаточного много всего, это прописано в «Дворянском уложении», посмотрите. Но сразу скажу, все эти вещи доказываются через суд. Маловероятно, что Боровицкие полезут судиться.

Слова светлости меня слегка успокаивают, и я решаю рассказать ему про «вздорное обвинение Боровицкого». Про то, над которым уже половина полиции ржет.

Но Степанов внезапно серьезен:

— Не удивлен. Я знаю, как это бывает: шакалы часто принимают доброту за слабость. Вы наконец-то начали отстаивать себя, и Боровицкий с Вячеславом никак не могут этого осознать. Вот и придумывают всякую чушь, – светлость выдерживает паузу в два удара сердца и заканчивает уже в другом тоне. – Но насилие – это не выход. Постарайтесь бить их за это хотя бы через раз.

— Михаил Александрович, я хочу заметить, что на побои они больше не жаловались!

Светлость смеется. И напоминает: если мне потребуется помощь, если я пойму, что перестала контролировать ситуацию… Я привычно отказываюсь: пока все в порядке. Не хочу бегать к Степанову, как Боровицкий в полицию. Оставлю это на крайний случай.

До поезда еще есть время, и я расспрашиваю Степанова про княгиню и Шереметевых, но он ничего не знает. Очевидно, про ту помолвку даже не объявляли, Николай Реметов влез на стадии устных договоренностей.

И вот пора уходить. У меня поезд, а у Степанова скоро капельница закончится. Я и без того у него почти час сижу – время летит незаметно. Нужно прощаться. Остается только спросить светлость про здоровье – он честно признается, что немного ухудшилось, очевидно, на фоне стресса – и еще…

— А можно мне несколько ваших волос?

— Мышьяк будете искать? – веселится светлость. – Ольга Николаевна, мне очень приятна ваша забота, но вы только зря потратите время!