Книга В тени государевой, страница 66 – Мария Самтенко

Бесшумно подхожу сбоку, и тень секунданта вдруг обретает знакомые черты. Да это же наш любимый Фанис Ильдарович! Сдается мне, это секундант по линии светлости. Едва ли Ромчик успел добежать до полиции. Но как? Как светлость ухитрился уговорить его? Дуэли же под запретом!

Следователя, судя по виду, тоже изрядно мучает этот вопрос. На его смуглом лице буквально читается: куда-же-вы-меня-втягиваете-о-боже-куда-же-вы-меня-втягиваете.

А Аладьев, похоже, вообще без секунданта. Ах да, он же говорил что-то про «решим наедине». Но светлость на это плевал.

Я останавливаюсь у Солянки, круглого родника-грифона с солоноватой минеральной водой, и чувствую, что от инструкций светлости на губах появляется улыбка:

— … а потом, Фанис Ильдарович, мы попросим вас отвернуться и сделать вид, что все так и было...

Я подхожу так, чтобы все видеть, но никому не помешать. Дуэлянты тем временем разбирают оружие и тянут жребий. Роман Аладьев первый протягивает руку, берет бумажку из кулака Фаниса Ильдаровича – обращение с дуэльным кодексом у них сегодня очень вольное – и его лицо разочарованно вытягивается. Второй!

Так, значит, Степанов будет стрелять первым. И чем ближе к этому выстрелу, тем мне неспокойнее. Я даже тянусь к минеральной воде Солянки, чтобы ощутить прикосновение знакомой стихии, отвлечься. Но тут же отпускаю воду обратно, потому что вмешиваться в чужую дуэль – это против всех правил, против кодекса, против всего. А просто стоять и смотреть – невыносимо.

Я уже переживала похожее во время дуэли на комендантской. Но там было по-другому. Светлость не колебался. Он знал, что по-другому от Райнера не избавиться, и был готов ко всему.

А сейчас…

«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».

Итак, светлость стреляет первым. Если он промахнется, то потом выстрелит Аладьев, и этот уж точно не станет колебаться и жалеть противника. Сам же напросился и спровоцировал.

А если Степанов попадет и убьет Рому, то, боюсь, обычной ссылкой уже не отделается. У нас же тут, простите, рецидивист, для него за милое дело пострелять по беззащитным послам и дворянам. Есть риск, что будет уже не ссылка, а суд и срок.

Так что единственный шанс – это легко ранить Аладьева в расчете на то, что тот как благородный дворянин не станет заявлять в полицию. Благо эта самая полиция тут в секундантах. Наверняка и разъяснит в случае чего, что не надо бежать жаловаться как Никитушка Боровицкий.

Дуэлянты кивают друг другу. Расходятся, считая шаги. Фанис Ильдарович командует парадом, и на его смуглом лице нет-нет да и появляется выражение «да что я вообще тут делаю».

Степанов спокоен, смотрит серьезно и без улыбки. Когда он идет с пистолетом в опущенной руке, это еще ничего, хотя и до боли напоминает комендантскую дуэль. Но когда чуть-чуть поворачивает голову, смотрит на меня и ободряюще улыбается, это точно все, перебор. Мне страшно хочется крикнуть ему: «Ну что вам стоило сказать, что вы меня не любите?!», а потом утопить обоих в Солянке.

Я не могу улыбнуться в ответ, поэтому просто отворачиваюсь от светлости. Нащупываю в кармане платья свой любимый маленький браунинг и смотрю на Аладьева. Роман раскраснелся, по лбу течет пот. Волнуется, зараза. Сам же это затеял – и волнуется.