Книга Конец партии, страница 25 – Мария Самтенко

Я еще раз осматриваюсь, и, убедившись, что в пекарне все так же пусто и персонал не обращает на нас внимания, легко касаюсь руки светлости. Он чуть вздрагивает:

— Что? Оленька, вы что-то спросили? Я немного отвлекся.

— Да, Михаил Александрович. Мне интересно, нет ли у Германии с нами какого-нибудь соглашения о ненападении, или о разделе Польши, или еще чего-то подобного.

— Нет, но… ладно, Оленька, я все-таки расскажу. Мне известно, что нам предлагали. Германия носится со своими соглашениями по всей Европе, как будто собирается не воевать, а судится, — отвечает светлость с легким раздражением. — Весьма заманчиво, кстати: мы могли бы вернуть некоторые потерянные территории и выиграть время…

— Время, чтобы Гитлер вооружился и обучил войска на европейских державах⁈

Я осекаюсь, поймав взгляд Степанова. Он прав — мы не в том месте, чтобы кричать.

— В такие минуты вы похожи на валькирию, — улыбается светлость. — Так, напомните, о чем была речь? А! Я хотел сказать, что для меня очень важно, что вам эти вещи не безразличны. Нет ничего хуже, чем быть в браке с человеком, которому наплевать на то, что тебе важно и дорого. Это во-первых, а, во-вторых, мы сейчас воюем на Дальнем Востоке, и соглашение с Германией помогло бы нам выиграть время. Поэтому мы были склонны согласиться. Но фюрер не умеет подбирать кадры, у него там течет как из дуршлага. Информация о будущем соглашении дошла сначала до британцев, потом до французов, и, наконец, до японцев. А они так мечтают расквитаться за Цусиму, что пригрозили разрывом всех договоренностей с Рейхом.

Логично: в этом мире с Японией у нас все гораздо труднее. Не в последнюю очередь потому, что они два десятилетия лелеяли мысль рассчитаться за потопленный в морском сражении флот и позорный Портсмутский мир. Как и мы, в общем-то. Этот мир не устроил ни одну из сторон.

— Вот и что делать, Михаил Александрович? Сидеть на месте и смотреть, как перед нашим носом начинается Вторая мировая война?

Вопреки ожиданию, на губах Степанова появляется улыбка:

— Вот, значит, как это называется? «Вторая мировая война»?

Зараза! Поймал ведь! Сначала «Янки при дворе короля Артура», теперь это! Но бегать за светлостью со словами «вы все не так поняли» или «не сдавайте меня в сумасшедший дом», боюсь, бесполезно. И этот взгляд, эти искрящиеся весельем глаза!

— Вторая мировая, да, — неохотно соглашаюсь я. — А наша часть — Великая Отечественная. Двадцать шесть миллионов погибших. А общее число жертв по всему миру я не помню, никогда не думала, что это пригодится. Знала бы, что так получится — учила бы историю лучше. И сейчас от меня, как видите, толку не очень много.

— Почему же, Оленька? — светлость мягко улыбается, и, протянув руку, заводит выбившуюся из косы прядь волос мне за ухо. — От вас больше толку, чем от Кассандры Троянской. Единственное, меня настораживает, что в последнее время все ваши планы слишком самоубийственные. С того самого момента, как мы приехали в Мюнхен.

Вот и что на это отвечать? Степанов во многом прав. Но дело в том, что я не могу просто смотреть на мир, который катится в пропасть.

Когда я только-только оказалась в этом мире, воспринимать все было проще. Война казалась далекой. Но как я могу трястись за свою шкуру после того, как смотрела в глаза Адольфа Гитлера?