Книга Новая хозяйка старой фабрики, страница 147 – Елена Романова

Иногда я брала рыжего Огонька, который теперь жил у меня в конюшне. Конюх впрягал легкие сани, и я правила сама пару километров до леса. А тем сидела четверть часа, вдыхая смолистый аромат хвойных деревьев.

Но этим днем я поехала в другую сторону.

Дорога была засыпана напрочь, и Огонек выбился из сил. Поднявшись в санях, я стиснула в руке повод до хруста — впереди замаячила старая фабрика Мэдоков. Почерневшая, но такая же монументальная. И в ней — в этой утренней грезе — был заточен весь дух Фавры. Непокорный, бешенный и волевой, точно стихия.

Я спрыгнула с саней в снег и заторопилась к зданию.

На крыше сидели толстые любопытные вороны.

Небо было прозрачным, серым и ледяным, как гладь студеного пруда. И я глотала воздух, пропитанный запахом металла… и тлена.

Железные распашные двери были приоткрыты.

Я представила, как полыхал здесь пожар. Как работницы тушили его, кричали и бросали в рассыпную от падающих с потолка горящих балок.

С трудом распахнув одну из дверей, я вошла внутрь. Свет пронизывал помещение ткацкого цеха сквозь прорехи в крыше — где-то сорвался ворон, сипло закаркал и упорхнул, хлопая крыльями. На полу лежал снег — тонкий, словно тканный ковер. Я разворошила его ногами.

Вся моя жизнь в теле Иветты Мэдок, казалось, всегда крутилась вокруг этой фабрики. Было в ней отцовское напоминание и укор — я считала, что она досталась мне не просто так. А теперь она была разбита, словно немощный калека.

Я толкнула следующую дверь, ведущую во внутренний двор, где располагались другие цеха. И замерла.

Мой мир, доселе целостный, наконец, дал трещину. Не абы какую, а ту, что прошлась по экватору, раскалывая материки. Вся кровь отхлынула с лица.

Сперва я приняла очертания мужской фигуры за какие-то лохмотья. Но после я отчетливо увидела склоненную голову и безвольное тело. Мужчину, висящего в петле, раскачивали дуновения зимнего ветра. Черный ворон вдруг подлетел к нему и сел на плечо — каркнул, словно оберегая свою добычу.

Я окаменела. Слезы обожгли глаза и защипали на щеках.

Ветер затрепетал сильнее, раздувая паутину снега.

Пустота внутри меня сделалась больше, поглощая почти всю мою душу — как же я устала от борьбы с этим миром! От ответственности, которая ложилась на мои плечи.

Вороны под крышей снова закаркали, и я вздрогнула, придя в себя.

Наконец, в нос ударил запах разложившейся плоти.

Я бросилась на улицу. Эхо моих шагов ударило по ушам — я стремглав пронеслась до центральных дверей, выскочила в снег и побежала к саням.

Огонек занервничал.

Я взобралась в сани, схватила повод и лупанула коня по спине.

— А-ну, пшел! Быстрее! — закричала я.

Снег заскрипел под полозьями — Огонек взвился, потащил меня на дорогу, а потоп припустил по снегу.

Я не могла надышаться — холодный ветер душил. Слезы все катились и катились из глаз, а перед внутренним взором стояла ужасающая картина — потемневший от времени и истлевший труп в петле.

Этого я не смогла бы забыть и через сто лет.

Картина не только отчаяния и боли, но и бесконечного одиночества среди живых.

— Госпожа Корнуэлл, на вас лица нет, — сказал Маршалл, когда я ворвалась в замок, дрожа, как осиновый лист.

Управляющий только прибыл, чтобы, вероятно, получить от меня указания.

— Я нашла покойника, — сказала я. — Висельника. На старой фабрике.