Книга Юнга со шхуны «Каштан», страница 12 – Виктория Крафт

И, честно говоря, мне это начинало нравиться. Ну, почти.

Дни на «Каштане» потекли ровно, как вода за бортом. Я втянулся в корабельную жизнь, как старый канат, который наконец-то размотали и уложили как надо. Утренние побудки, ледяная вода из бочки, ведро, швабра, канаты, поручения. Всё это больше не раздражало и не пугало. Наоборот, я поймал себя на мысли, что мне спокойно. Работа отвлекала, качка убаюкивала, а команда постепенно переставала смотреть на меня как на чужака.

И всё же море не давало о себе забыть. Оно было рядом всегда: в скрипе переборок, в хлопках парусов, в дыхании ветра, который то ласково гладил лицо, то вдруг налетал порывами, заставляя хвататься за леер. По утрам палуба была мокрой от росы и брызг, а воздух стоял такой густой и солёный, что его хотелось пить. Шхуна то мягко поднималась на волну, то опускалась, и это движение уже стало частью меня. Я перестал замечать качку, но, если останавливался и прислушивался, снова чувствовал, как «Каштан» живёт: дышит, поскрипывает, разговаривает сам с собой.

Началось всё с мелочи. Мы с Климом возились на корме, крепили какой-то груз. Точнее, Клим показывал, как правильно вязать узел, а я смотрел и вспоминал, что в нашем мире этот узел называют иначе, но вяжется он почти так же. Только у нас был способ проще и надёжнее. Я взял канат, сделал пару петель, затянул — и узел вышел такой, что хоть на нём вешайся.

Клим уставился на мои руки, потом на узел, потом снова на меня:

— Ты где такому научился?

Я пожал плечами:

— Да так. Само как-то.

Клим хмыкнул, но ничего не сказал. Только потом, когда мы шли на бак, он тихо спросил:

— А ещё что-нибудь умеешь?

— Ну, по мелочи, — ответил я. — Паруса там, снасти. Да много чего.

— Завтра покажешь.

И я показал. На следующий день я помогал матросам тянуть фал. У них там был блок, который вечно заедало. Я подошёл, посмотрел, вспомнил, как мы на «Палладе» решали такую же проблему, и предложил переставить блок чуть выше. Матросы переглянулись, но попробовали. И всё заработало. Потом я показал, как лучше закрепить конец на утке, чтобы не развязался на качке. Потом — как быстрее скатать парус, чтобы он не хлопал на ветру. Потом — как правильно укладывать канат, чтобы он не гнил и не путался под ногами.

Всё это были мелочи. Но в море мелочей не бывает. И команда это понимала.

К концу недели меня уже звали то туда, то сюда. Матросы не то чтобы приняли за своего, но начали уважать. Не как юнгу, а как парня, у которого руки растут из правильного места. Клим косился на меня с подозрением, но молчал. А боцман однажды, проходя мимо, бросил:

— Смотрю, юнга, ты не такой уж и хлипкий.

И это была лучшая похвала за последнее время.

Но главное было не это. Главное — это то, что меня заметил капитан.

В тот день я возился с фонарём на корме. Фонарь был старый, масляный, и стекло в нём закоптилось так, что свет еле пробивался. Я снял его, разобрал, почистил, подогнул фитиль, и фонарь загорелся так, что осветил полкормы. И как раз в этот момент из каюты вышел капитан. Он остановился, посмотрел на фонарь, потом на меня.

— Это ты сделал? — спросил он.

— Ну, — я пожал плечами, — почистил немного.

— Немного, — капитан хмыкнул. — Да он у нас не горел так с самого выхода из порта. А ты «немного».