Онлайн книга «Семеро по лавкам, или "попаданка" во вдову трактирщика»
|
— Но ты сдержалась… — Нет, — мотнула головой Авдотья. — Не сдержалась. Я подглядывала за вами, когда вы говорили здесь, в трактире… Она улыбнулась: — Я так боялась, что всё испортила, что тропинка моего сына вильнёт в сторону и снова окажется на пути, ведущем к смерти. Но Ольюшка сказала: она уверена, что всё будет хорошо. — Всё равно не понимаю, — нахмурилась я, — при чём здесь я… — И Трохим, — кивнула Авдотья. — Я тоже не понимаю. Но Ольюшка велела мне помочь ему выкупить трактир и устроиться сюда кухаркой. Я сделала, как она сказала. Ради сына я готова на всё. Я молчала. В голове складывалась цепочка фактов, которые никто никогда не связал бы между собой, слишком много лет и событий разделяло их. Авдотья даёт деньги Трохиму на выкуп трактира. Авдотья приводит меня к Трохиму. Трохим умирает, а я отдаю все его сбережения провидице ради ритуала, превратившего Олесю тихоню в Олесю меня. Тут же появляется караван из Гойи: его привлекает наша рекламная растяжка, и он останавливается в моём трактире, а не в лесу. Потом Олив отправляет ко мне Лину. Вслед за ней приходит Патрик, Повелитель драконов и господин Омул. Он узнаёт Авдотью, следит за ней, находит госпожу Абигейл и Олью, которая плоха оттого, что её магия прилипла ко мне. А потом Повелитель замечает Ванюшку… И, что интересно, два варианта его будущего видела опять же Олья. Она рассказала об этом господину Омулу. Но магии у неё нет — значит, увидела она это гораздо раньше… — А Ванюшка? — мой голос дрогнул. — Ты сказала, что не знала? Авдотья бросила на меня виноватый взгляд и отвернулась. И я всё поняла. — Ты знала, что они заберут его, — прошептала я хрипло. В этот раз кухарка не стала молчать. Кивнула: — Я не знала кого из детей. Ольюшка сказала, что твой ребенок — ключевая фигура. Он вырастет среди драконов и найдёт способ спасти всех человеческих полукровок. Они получат свои души… Все. И мой Олив тоже. — Ты знала… Мне стало плохо. Воздух вдруг сделался густым и тяжёлым, с трудом пробивался в лёгкие и медленно, словно студень, бежал по жилам. Мышцы судорожно сжимались от невыносимой боли. Я и мой малыш — всего лишь пешки в руках других людей, решивших, что дар видеть будущее даёт им право переставлять шахматные фигурки по своему усмотрению. — Злишься на меня и на Ольюшку? — догадалась Авдотья. Я ничего не ответила. Что тут говорить? Это чувство гораздо больше, чем злость, чем обида, чем ощущение бессильной обречённости. — Но, Олеся, — кухарка схватила меня за руку, — так ведь я для тебя лучше! И для Ванюшки! И для всех! Ольюшка очень старалась сделать так, чтобы всем стало хорошо… Да да… Я скривилась. Причинять добро другим, какая то всеобщая человеческая черта, портящая жизнь во всех мирах. — Не злись, — снова виновато вздохнула Авдотья. — Я знаю, как тебе тяжело его отпускать. Я сама была на твоём месте, только мой мальчик лежал в колыбели, когда я оставила его. — Нет, — качнула я головой, — я не ты. Я не брошу сына в неизвестности. Я всегда буду рядом с ним, даже если останусь здесь, а он уедет. И никогда не стану прятаться от него на кухне трактира. Авдотья уставилась на меня: — Ты что же, осуждаешь меня?! — Нет… Не осуждаю. Мне тебя жаль. Ты могла бы жить рядом с сыном в Гойе, видеть, как он растёт… Но вместо этого ты всю жизнь нянчила чужого ребёнка, — жёстко закончила я. |