Книга Помещица, страница 128 – Алёна Цветкова

— Не твоё дело! — возмутилась я и вскочила: сидеть мешала распрямившаяся пружина чувств. — И вообще, я сама всё знаю! Без сопливых!

Выкрикнула, стараясь выплеснуть всё, что накопилось в душе с самого утра: из-за претензий Груни, из-за слов Саши, из-за того, что поступила недальновидно, не сделав расчёты по козьей ферме с самого начала, из-за того, что мне ни в одной из двух жизней не удалось стать, как сказала сестра, по-женски мягкой. А все мои попытки, вроде той вуали, за которой я пыталась спрятать свои недостатки, или свиданий в прошлой жизни, оказывались нелепыми и смешными.

И в тот момент, когда вся эта глыба сдвинулась внутри меня, что-то случилось. Я вдруг почувствовала, как глазам стало горячо, а дыхание сбилось… Ещё немного, и я разрыдаюсь, как школьница отличница над первой двойкой.

— Уходи! — просипела я, мечтая как можно скорее остаться одной, чтобы никто не увидел, что я тоже бываю слабой.

Но не тут-то было. Алёша не ушёл, напротив, подошёл ко мне и обнял. А я его. И ревела, как дурочка, поливая слезами обиды на весь мир… на два мира… плечо младшего брата.

— Всё будет хорошо, сестрёнка, — погладил он меня по спине. — Ты не одна. Мы вместе. И у нас всё получится.

Половина лета пролетела как один день. Хлопот навалилось столько, что не оставалось времени даже предаваться горестным размышлениям о князе Васильчикове, который словно забыл обо мне — ни письма, ни весточки.

У коз закончился окот. Теперь к сотне взрослых животных прибавилось почти полторы сотни козлят. Забота о малышах легла на мои плечи. Не в смысле ручного ухода, а в смысле организации труда: нужно было выстроить работу бригады и следить, чтобы требования Варвары неукоснительно соблюдали.

Часть козочек мы планировали оставить на племя, часть — продать. Невостребованных козликов Варвара определила на мясо. Я пока не возражала, хотя в душе надеялась, что до забоя дело не дойдёт. Но до этого было далеко, козлятам требовалось как минимум два месяца, чтобы подрасти.

Надои постепенно увеличивались. К концу июня мы получали по пятисот литров молока в день. Варвара уверяла, что это ещё не предел: к середине июля мы выйдем на семьсот литров. Всё молоко шло в сыроварню. Полки в подвале медленно заполнялись круглыми головками, отложенными на дозревание.

Алёша тем временем бился над открытием лавки. Дело двигалось неожиданно туго. Брат объездил все сдаваемые помещения, но ни одно его не устроило. Теперь он жадно ловил каждое новое объявление в саратовских газетах, да и не только в них. В середине июня он внезапно сорвался в Москву: в Охотном ряду освободилась лавка.

— Такое случается раз в жизни, — говорил он с горящими глазами. — Нельзя упускать!

Лавку он не снял, цена оказалась неподъемной: начальные расходы превышали две тысячи рублей. Но вернулся Алёша сияющий, хоть и не спешил раскрывать причины своей радости.

— Скоро сами всё узнаете, — отмахивался он, распаляя наше любопытство.

Зато по возвращении он перестал привередничать и заключил договор на одну из ранее осмотренных лавок. К концу июня там вовсю кипела работа. Открытие было намечено на первую декаду июля — как раз к созреванию первых полутвёрдых сыров. По совету Варвары мы назвали их бехтеревскими.

Алеша решил провести открытие с небывалым размахом. Ставка была на недорогие, но эффектные приёмы. Он заказал в типографии изящные бланки для ценников. Мы с Сашей тоже включились в работу и склеили из цветной бумаги гирлянды, чтобы украсить фасад. Смастерили десятки фонариков из папиросной бумаги. Вечером, с наступлением сумерек, их планировали запустить в небо. На каждом Саша вручную нарисовала изящную белую козочку — символ нашей сыроварни и наших молочных продуктов.