Книга Помещица, страница 124 – Алёна Цветкова

— Вы хозяйка, — кивнула Варвара, — а всё одно. Нечего вам делать по ночам в козлятнике. Ложитесь спать спокойно. Я сама всё сделаю как надо. А вы только мешать будете.

Пока я хлопала глазами, пытаясь прийти в себя, Варвара молча встала, поклонилась и вышла из кабинета, оставив меня без возможности возразить.

С одной стороны, она была права: какая от меня помощь при родах? Как бы саму спасать не пришлось. С другой… С другой я всё же хозяйка, а не «комар чихнул». Разве не имею я права делать в своём козлятнике всё, что хочу?

Я пожаловалась Груне, что Варвара практически выгнала меня с фермы. Та лишь рассмеялась:

— Давно пора было, Лариса Дмитриевна. Вы, в конце концов, барышня, а не крестьянка. Ваше дело — не на ферме ночевать с козами, а думать о том, куда потом свои сыры продавать будете…

И ведь знала, куда бить, чтоб побольнее было! Вопрос реализации до сих пор висел в воздухе: я понятия не имела, куда нести свой сыр, когда он будет готов. Глупо, конечно: именно о сбыте в первую очередь должен думать любой нормальный предприниматель. Но я, видимо, была ненормальным.

А вечером Груня явилась в гостиную с маленьким мальчиком, сыном Варвары, на руках. Сказала, что присмотрит за ребёнком, пока мать работает в ночную смену.

Всё же Груня, несмотря на свою холодность, хороший человек…

Сбыт нависал над моей головой, словно дамоклов меч. Я отчётливо понимала: ждать у моря погоды бессмысленно. Нужно ехать в Саратов, договариваться с владельцами лавок — убеждать их взять мой сыр на реализацию. Дело небыстрое, но откладывать нельзя: лучше заранее подстелить соломку.

А события развивались своим чередом. Массовый окот уже начался, Варвара постепенно запускала варку первых партий. Мы даже начали получать к столу молодой творожный сыр — удивительно вкусный, без малейшего «козлиного» привкуса или запаха. Пока его было немного, но достаточно, чтобы продемонстрировать товар лицом.

И всё же я никак не могла заставить себя заняться торговлей. При одной мысли о том, что придётся ходить по лавкам и предлагать свой продукт — пусть даже лучший сыр на свете, — внутри всё переворачивалось. Меня охватывала мучительная неловкость: словно я превращалась в торгашку. Это был иррациональный отголосок советского воспитания, прививавшего презрение к тем, кто только продаёт.

Возможно, если бы Варвара не выставила меня из сыроварне так же твёрдо, как из козлятника, я чувствовала бы большую сопричастность к процессу. Тогда, может, и продавать было бы проще.

Я неоднократно назначала выезд в город — и столько же раз откладывала его, придумывая неотложные дела. То отправлялась с Степаном в поля проверять всходы, то контролировала подготовку Саши к началу учебного года в нашей школе. Иногда ссылалась на тяжёлый ночной окот — мол, нужно быть рядом, ведь Варваре тоже необходим отдых. Десятки оправданий возникали сами собой, лишь бы отложить поиск рынка сбыта.

Я осознавала, к чему ведёт такой саботаж, но ничего не могла с собой поделать.

Сегодня я снова никуда не поехала. Сообщила домашним, что мучает головная боль: как, мол, можно целый день бродить по шумному рынку, когда каждый звук отдаётся в голове, словно удар молотка? О том, что именно эти постоянные откладывания и были истинной причиной недомогания, я благоразумно умолчала.