Книга Пропавшая истинная, страница 18 – Лана Нежная

Только мои приступы он переносил плохо.

В прошлый раз я даже окно закрыла, боялась, что в своём горе он запрыгнет внутрь и поранится. Так он скрёбся в дверь до крови на когтях, а потом, когда мне полегчало, я слышала, как кто-то долго и надрывно выл в лесу. Почему-то я подумала, что это он. Хотя, может, и правда волки. Сосед же предупреждал.

А потом на речке я сама решила его погладить. Это было необычно. Я ожидала жёсткой шерсти, а он оказался невероятно пушистым, мягким, с густым подшёрстком. А ещё он издавал странные звуки — не рычал, а как-то низко, утробно урчал, вибрируя всем телом.

И только я решила, что контакт наконец налажен, как он вцепился зубами в мой кулон.

Чёрный камень хрустнул. Он буквально сцапал осколки пастью и, не слушая моих криков, понёсся к реке, зашёл в воду и выплюнул их.

Видимо, камень раскололся на острые части, потому что когда он вышёл на берег, на его пасти была кровь. Ему было явно больно, он скулил.

Кулон жалко. Мамина память. Но Серенького жальче. Поэтому я не стала на него ругаться или обижаться.

Мама говорила, что он меня убережёт. Не сработал. Мне тридцать, и у меня смертельный диагноз. Уж пять-шесть месяцев и без него как-нибудь обойдусь.

—

Ночью меня начало лихорадить. Но странное дело — боли почти не было. Только жар, от которого ломило виски. Я выпила жаропонижающее и быстро заснула. На следующую ночь — аналогично. А вот на третью к жару добавилась боль.

Это было ужасно. Не просто боль — ощущение, что мои кости превратили в хрупкое стекло и начали стучать по ним молотком. Ломило каждую кость, каждый сустав, каждую фалангу. Я даже встать не могла, чтобы дотянуться до тумбочки и сделать себе укол. Шприц лежал в полуметре, но сейчас это было непреодолимое расстояние.

Серый ломился в дверь. Скрёб, скулил, выл так, что дребезжали стёкла. Но я не могла встать. Я свернулась калачиком на кровати, кусая собственную руку, чтобы не кричать.

А потом в окне звякнуло, и внутрь залез сосед.

Мне бы испугаться. Мужик ночью лезет в окно. Но я не могла. Боль просто заглушала всё, превращая мир в красную пульсирующую пелену.

— Катюш, всё будет хорошо, я помогу, доверься мне, — сказал он тихо. Его голос был хриплым, с нотками беспокойства.

Он быстро набрал в таз прохладной воды, намочил полотенце и начал обтирать моё лицо, шею и руки. От него пахло хвоей, потом и чем-то ещё... озон? Озоном перед грозой.

— Аптечка, — хрипела я, указывая дрожащей рукой на тумбочку. — Укол...

— Не поможет, Катюш, — он отставил таз и взял меня за плечи, заставив посмотреть ему в глаза. — Это не твоя болезнь. Это другое.

— Пожалуйста... укол... мне нужно... — слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.

— Прости. Нельзя. Нужно пережить это один раз.

Он поднёс стакан с водой, аккуратно вливал мне в рот. Потом опять обтирал. Я не понимала, о чём он говорил.

— Слушай меня, — его пальцы сжали мои плечи чуть сильнее. — Не сопротивляйся. Внутри тебя зверь. Нужно просто выпустить её.

Боже. Или я брежу от жара, или он сошёл с ума. Какой зверь?

— Катюш, давай. Ты сильная, ты сможешь. Просто выпусти её, позволь ей выйти, иначе боль не прекратится.

Кого? Кого я должна выпустить?

Я прислушалась к себе. Сквозь пелену боли я вдруг услышала звук. Не пойму — это воет Серый на улице, или кто-то внутри? Я слышала вой, но он шёл не из леса. Он шёл из моей груди. Из самого центра.