Книга Искушение. Мой непокорный пленник, страница 68 – Виктория Виноградова

— Поставь поднос и поприветствуй меня как следует, — махнула рукой Эйстерия.

Брюнет незамедлительно отложил поднос на ближайший столик и вновь встал перед гостей, произнеся: «Приветствую Вас, госпожа», — после чего еще раз поклонился.

— Нет, не так. Хочу, чтобы ты сделал это, стоя передо мной на коленях.

Началось. Господи-боже, помоги. Пресвятой Далар, умоляю. Я не могу лишиться этого заказа. Прошу, спаси. Если сейчас Эйстерия потребует вернуть задаток, то меня даже деньги Ликеи не спасут. Мне попросту будет не на что питаться, в ожидании, когда сестра градоправителя расплатится за обучение. Да мне даже вернуть задаток не чем. От него осталось всего ничего. Господи-боже, умоляю, помоги мне.

Маркус медлил.

— Я жду, — поторопила Эйстерия, глядя на раба с презрением.

Нехотя арамерец опустился на одно колено, затем второе и склонился в поклоне.

— Уже лучше, — гостья потрепала мужчину по волосам. — Хороший песик. Скажи: «Гав».

Молчание.

Я видела, как играют желваки Маркуса. Как он злится. Для него все это было невероятным позором. Гордый воинственный арамерец, которого заставляют изображать пса.

— Говори! — Эйстерия пнула раба носком туфли под ребра.

— Гав.

— Так-то лучше. Целуй ножку, — она протянула вперед туфельку, которой только что ударила Маркуса.

Я молила Далара поскорее закончить проверку, пока приказы стервы не зашли слишком далеко.

— Целуй, — очередной пинок носком туфли пришелся прямо в губы Маркуса.

Шумно вдохнув воздух, арамерец склонил голову и прикоснулся губами к обуви.

— Лучше целуй! — еще один пинок в лицо.

«Пожалуйста, остановись!» — мысленно заклинала я. Мне было бесконечно жаль чудесного доброго Маркуса, которому досталась в хозяйки такая жестокая сука. Ну почему именно она? Ни Миления, ни Ликея, ни другие наши аристократки, которым и в голову бы не пришло унижать слугу.

Понятное дело, что и для них раб не являлся полноправным человеком. Скорее, забавная говорящая зверюшка, но по крайней мере, они никогда так не измывались над прислугой.

А вот Эйстерии доставляло огромное наслаждение упиваться вседозволенностью. Ей нравилось видеть, как униженный раб ползает у ее ног и чувствует себя ничтожеством.

Гостья взяла бокал, сделала глоток, а остальное намеренно вылила на голову раба и на пол.

— Ох, какая я неловкая. Прошу простить, — обратилась она ко мне с притворной улыбкой. И далее последовала команда для Маркуса: — Вытри пол языком. Чтобы ни капли не осталось!

Арамерец отпрянул, с брезгливостью глядя на лужу, растекшуюся по грязной плитке.

— Что смотришь? Давай, вылизывай, — прикрикнула Эйстерия.

Мужчина продолжал бездействовать, отстраненно глядя в сторону.

— Чего застыл? — Эйстерия начала сердиться. — Что это за воспитание такое, если раб не способен выполнить даже простейшие команды? — стерва встала с кресла.

— Но, простите, срок обучения еще не завершен. Я ведь говорила, что…

— Не хочу слушать отговорки! — перебила меня гостья. — Я многого прошу? О какой покорности может идти речь, если это жалкое убожество не способно выполнить элементарных приказов? И что-то я не вижу, чтобы Вы действительно занимались им. Или по-Вашему так выглядит спина раба, которого воспитывают?

Стерва ухватила Маркуса за волосы, заставив развернуться ко мне спиной. Гладкая ровная кожа действительно говорила о том, что раба давно не пороли.