Книга Конгруэнт, страница 63 – Вероника Десмонд

— Всего лишь забочусь о своих деньгах.

Он смеется.

— Твои деньги в порядке. А «Виктория» в жопе.

— Найми больше охраны и перестань пачкать руки. Для этого есть другие.

— Но в чем тогда веселье?

Его подвал ломится от постоянных посетителей – я в курсе, потому что разгребаю за ним последствия. В нашей компании такова моя участь. Ни Кастил, ни тем более Эрик не беспокоятся об этом. Я единственный, кто родился с холодной головой, однако понимаю, почему Кинг это делает.

Месть – это грех.

И в какой-то момент ты осознаешь, как сложно остановиться.

— Ты можешь найти другое занятие. Найти утешение в жене. – Я тяну за узел, чтобы снять галстук. – Если Элеонор узнает, она не простит тебя.

— Не смей нажимать на кнопки, Хван, – угрожающе предупреждает друг. – Только не со мной.

Наконец к нему возвращается его природная жестокость. Мы с Аароном друзья, но ради Эль?

Он пустит пулю мне в голову.

Я рассматриваю танцующих ослов, размышляя, стоит ли вмешаться, как чувствую чужое присутствие за своей спиной. Мои губы кривятся в улыбке. Перед тем как сбросить, я обещаю Аарону, что свяжусь с ним позже, а затем разрезаю тишину спокойным тоном:

— Ты никогда не любил искусство.

Мой отец медленно садится рядом на мягкую скамью.

В тридцать седьмом зале больше никого нет. За приличную сумму музей научился заботиться о моем уединении.

— Не понимаю, как это мрачное дерьмо может кому-то нравится. Сколько она бы стоила, если бы ее выставили на аукцион?

Аларик наблюдает за мной, без сомнения говоря не о картине. Двое его охранников застыли у входа в зал. Их внимание приковано исключительно ко мне. Не снимая перчатки, я забираю папку из его рук и начинаю не спеша листать, пачкая кровью белые листы и фотографии.

— Ее стоимость могла бы быть в диапазоне от пяти до десяти миллионов фунтов. В зависимости от состояния, исторического значения и интереса коллекционеров. Тебе интересно, насколько силен их интерес?

Аларик трет отросшую щетину, встречаясь со мной взглядом.

— Считай себя везучим, что я еще не отвернулся от тебя за тот хаос, которому ты дал волю.

С фотографии на меня смотрит Офелия. В ее темных волосах застряли цветы.

Несколько недель назад Изабелла играла в театре Кингстона, пока я молча следил за ней в тени задних рядов.

Хотел бы я, чтобы это было все.

Но я следил за ней не только в тот вечер. Странная одержимость, начинающая прорастать во мне, как сорняки в заброшенном поле, подпитывалась, когда она наблюдала за мной, думая, что я не вижу.

Я смотрел, когда она не смотрела.

Она преследовала меня, думая, что я забыл про нее.

Мы всего лишь играли в испорченную больную игру, и это должно было быть нашим секретом.

Я был глупцом, полагая, что могу бесплатно поддаться искушению.

Мне приходится напоминать себе, что я не могу убить отца так скоро. И тем не менее я любезно подарил ему еще одну причину для давления.

— Чего ты хочешь?

Отец отдает мне новую фотографию.

— Это из последнего. Занимательное зрелище, не так ли? Разберись с ней. Или это сделаю я.

Он уходит, оставляя меня с незнакомым отвратительным чувством.

Я вновь смотрю на картину и начинаю медленно складывать из фотографии журавля.

Мне даже не нужно ничего делать. Я могу остаться здесь, в этом зале, позволив охранникам фонда убить ее. Изабелла сама подписала себе приговор, думая, что можно пробраться туда, куда не следовало.