Книга Давай притворимся, страница 42 – Э. Сальвадор

— М-м-м... — тянет она. — Это горячо.

Я вскидываю брови, грохот сердца отдается в ушах.

— Горячо?

Анна медленно моргает, словно только поняв, что ляпнула.

— Могу взять слова назад, но знаешь что? Не буду. Ты, наверное, слышишь такое постоянно, да?

Я пожимаю плечами, изображая наивность. Пару лет назад — стыдно признаться — я бы упивался вниманием. Теперь уже все равно, но услышать это от Анны

? Да я ради одной только этой похвалы буду продолжать говорить.

Она закатывает глаза, но ухмыляется широко и по-дурацки.

— Так, насколько ты свободно говоришь по-испански?

— Более чем. Еще говорю по-португальски. И могу более-менее понимать и говорить по-французски и по-итальянски.

— Вау, мистер маленький отличник, — тянет она, тоном нарочито покровительственным.

— Мои родители самые что ни на есть отличники, — я снова мягко подталкиваю ее. — А сам я далеко не маленький.

Уголок ее губ дерзко поднимается, затем смягчается в почти стеснительную улыбку.

— Прости.

Рука замирает у нее на спине.

— За что ты извиняешься?

— За то, что предположила...

— Предположила что? — я продолжаю выводить пальцами какие-то узоры, касаясь ее спины всюду, куда могу дотянуться.

— Что ты собираешься... не знаю... принести мое тело в жертву или что-то такое. Дженни права, я слишком много смотрю телевизор, но в свое оправдание скажу, богатые иногда творят странные вещи.

Рука останавливается, я подношу бокал к губам, запрокидываю голову, и смех прорывается сам собой. Не знаю, что именно ожидал услышать, но точно не это.

— Обычно мы делаем это по вторникам. Тебе повезло.

Ее губы приоткрываются.

— Повезло?

Я подыгрываю.

— Ага. По вторникам ритуалы, потом жертвоприношение. Если тянуть до выходных, могут что-то заподозрить, — я делаю глоток. — Как говорится, никогда не давай понять свой следующий ход.

Ее губы вытягиваются в линию от явной попытки сдержать смех, но выходит плохо.

— Но сегодня же пятница тринадцатого. Разве не идеальный день для завершения того самого ритуала?

Я пожимаю плечами.

— Декабрь же. Мы чувствуем рождественский дух или что-то в этом роде.

Анна уже не сдерживает смеха.

— Или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде, — повторяю я, продолжая выглядеть невозмутимым, хотя из-за Анны это почти невозможно.

Она делает долгий глоток.

— Ну, спасибо, что не принес меня в жертву. Это плохо сказалось бы на бизнесе.

Я тоже отпиваю, осушая половину бокала.

— У тебя есть бизнес?

Ее лицо светится — нет, светится вся она, да так бурно, что сложно не перенять ее радость. Анна подвыпившая, но уверен: мое опьянение не от алкоголя, а от нее.

— Да, продаю выпечку.

Все и всякое, — она выделяет это «все», и теперь я понимаю, к чему был тост «за все». — Иногда принимаю заказы, пеку то, чего никогда прежде не делала. Я учитываю любые пищевые ограничения. Беру половину цены, и пусть это не лучший ход для кошелька, но дает мне опыт. А если клиенты довольны, они рассказывают другим.

— Почему половину? — я упираю локоть в стол и кладу на него подбородок, впитывая ее мимику и блеск в глазах.

— Потому что так легче убедить человека дать шанс. В Нью-Йорке слишком много пекарней и лавок: кто угодно может просто купить выпечку. Где-то дешевле, где-то ближе к дому.

Она права. Куда ни глянь, везде витрины, на которых рекламируют круассаны, пончики или еще что-нибудь. Нью-Йорк — город, где конкуренция дышит в затылок: либо подстраиваешься, либо переезжаешь туда, где поспокойнее.