Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 88 – Вера Рудецкая

Тишина. В комнате пахнет нами. Шахин не уходит на свою половину кровати. Он лежит рядом, собственнически закинув руку мне на талию, словно даже во сне боится, что я исчезну.

Я смотрю на его профиль в полумраке. Спящий, он выглядит моложе. Исчезла жёсткая складка между бровей, губы расслаблены. Я осторожно, едва касаясь, убираю чёрную прядь с его лба.

Странно. Я думала, что буду чувствовать стыд или раскаяние. Думала, что предам себя, если подпущу его близко. Но вместо этого внутри разливается спокойствие. Огромное, как небо над Мардином. Я наконец-то перестала бежать.

Глаза слипаются. Я прижимаюсь к его горячей груди, и он инстинктивно подтягивает меня ближе, бормоча что-то во сне. В кольце его рук безопаснее, чем за любой бронированной дверью.

Я открываю глаза и щурюсь от яркого солнца, бьющего сквозь неплотно задёрнутые шторы. Место рядом со мной пусто, но простынь ещё хранит тепло.

Шахин стоит у зеркала, застёгивая манжеты белоснежной рубашки. Он уже полностью одет, идеально собран. Но когда он ловит мой взгляд в отражении, его глаза теплеют.

— Доброе утро, – голос звучит низко, бархатно.

Я натягиваю простынь до подбородка, чувствуя, как горят щёки. Воспоминания о ночи накатывают волной.

— Доброе утро.

Он подходит к кровати, садится на край. На тумбочке стоит поднос: свежий хлеб, сыр, оливки и две чашки кофе.

— Я должен уехать, – говорит он, беря меня за руку. Его большой палец поглаживает мою ладонь. – Дела в городе. Вернусь поздно.

В его тоне слышится сожаление, и это настолько не вяжется с его обычным командным стилем, что я невольно улыбаюсь.

— Я буду ждать.

Шахин наклоняется и целует меня.

— Максим с учителем внизу. Охрана предупреждена, никто вас не потревожит. Не выходи сегодня за ворота, Саша. Вечером мы всё обсудим и решим, как жить дальше.

— Хорошо, – киваю я.

Теперь его приказы не давят. В них забота – своеобразная, жёсткая, но забота.

Он уходит, и я слышу, как внизу хлопают тяжёлые ворота, а затем шуршат шины по гравию.

Я неторопливо завтракаю, наслаждаясь кофе и видом на равнину. Внутри – лёгкость, какой я не чувствовала месяцами. Может, годами. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины, просто так – солнцу, тёплому ветру из открытого окна, собственному отражению в зеркале.

Вечером мы поговорим. Я расскажу ему о том, как боялась за брата, и, может быть, даже признаюсь в том, что чувствовала всё это время. Теперь между нами нет секретов. И больше никогда не будет.

Я возвращаюсь в свою комнату, долго стою под горячим душем, позволяя воде смыть остатки страха и неуверенности. Потом выбираю из шкафа лёгкое платье – одно из тех, что он для меня купил. Провожу пальцами по мягкой ткани и снова улыбаюсь.

Стук в дверь разбивает тишину.

Я замираю. Резкий, торопливый – так не стучат с хорошими новостями.

Подхожу к двери, медлю у порога. Может, Шахин что-то забыл?

Открываю.

На пороге – Хюмейра.

Хюмейра выглядит не так, как обычно. Нет привычной надменной полуулыбки, платок сбился, глаза лихорадочно блестят. Она тяжело дышит, будто бежала всю дорогу.

— Слушаю? – я отступаю на шаг, пропуская её внутрь. – Что случилось?

Она захлопывает за собой дверь и приваливается к ней спиной, глядя на меня пугающе пристально.

— Собирай вещи и брата, – быстро говорит она. – И быстро.