Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 69 – Вера Рудецкая

— Нет, – роняет он.

— Почему?

— Потому что я так сказал. Я не буду рисковать авторитетом ради твоего каприза. Мелек останется в своей комнате. Это не обсуждается.

В его голосе – стена. Непробиваемая, каменная стена, о которую разбивались все мои надежды.

Я медленно подхожу к входной двери.

— Куда ты собралась? – в голосе Шахина звучит угроза.

Руки дрожат, но я держу их крепко.

— Если для твоей сестры нет места хотя бы за столом, – говорю я, глядя на него, – то и для меня его нет. Я буду есть с Мелек. В её «склепе».

— Вернись, Александра.

— Нет.

Я отпираю дверь. Спиной чувствую его взгляд – горячий, яростный, прожигающий насквозь. Жду крика, приказа, звука разбитой вазы.

Но он молчит.

Выхожу в коридор. Кроссовки мягко шуршат по потёртым каменным плитам, и каждый шаг отдаётся эхом в висках. Стены старого дома словно сужаются, подталкивая меня вперёд.

Добираюсь до своей комнаты – дверь кажется непривычно тяжёлой, когда я толкаю её дрожащей рукой.

Застываю на пороге, глядя в темноту. Лунный свет просачивается сквозь резные ставни, разбрасывая по полу тени, похожие на прутья клетки.

Медленно закрываю за собой дверь. Прислоняюсь спиной к шершавому дереву, чувствуя, как подгибаются колени.

Ночь проходит в бреду. Я, то проваливаюсь в липкий, душный сон, где Шахин запирает меня в золотую клетку, а ключ бросает в бездонный колодец, то просыпаюсь от собственного крика, задыхаясь в спутанных простынях. Подушка влажная от пота и слёз, которых я не помню.

Но утро неизбежно наступает.

Солнце заливает Мардин расплавленным золотом, превращая песчаные стены домов в ослепительное пламя, но в моей комнате по-прежнему царит холод – тот особенный холод, что идёт изнутри.

Встаю, покачнувшись от головокружения, и подхожу к зеркалу на неверных ногах. Из потускневшего отражения на меня смотрит бледная тень с огромными, испуганными глазами. Синяки под ними похожи на отпечатки чьих-то пальцев. Волосы спутаны, губы искусаны до крови.

Умываюсь и натягиваю джинсы. Я снова у зеркала.

Дверь открывается без стука. За моей спиной появляется Шахин – безупречный в своём тёмном костюме, с напряжённым лицом.

— Ты переодеваешь платье и идёшь со мной к завтраку, – говорит он.

— Нет.

Он усмехается – едва заметное движение губ, от которого по спине пробегает холод.

— Это ты так думаешь.

И медленно приближается, отражение в зеркале растёт, заслоняя собой весь мир.

— Нет, – мой голос звучит надтреснуто, но в нём всё ещё живёт то колючее упрямство, которое Шахин безуспешно пытается выжечь.

Я уже понимаю, что он собирается сделать, но я не понимаю: хочу я этого или нет.

Я стою перед зеркалом, вцепившись пальцами в подол своей старой футболки. Она выцвела, пахнет моей прошлой жизнью, свободой и Питером, который сейчас кажется другой планетой. Шахин стоит прямо за моей спиной. Его отражение в старинном стекле заслоняет собой всё пространство комнаты. Чёрный костюм, безупречно белая рубашка, и взгляд – тёмный, бездонный, как пропасть, в которую я падаю каждый раз, когда осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.

— Это не просьба, Александра ханым, – он произносит моё имя так, будто пробует на вкус редкое вино, от которого ждёт либо восторга, либо смертельного яда.

Руки ложатся мне на плечи. Я вздрагиваю. Жар его ладоней пробивается сквозь тонкую ткань, обжигая кожу. Я чувствую силу, скрытую в этом жесте. Силу хищника, который лениво прижал лапой добычу.