Книга Сломанный пиксель, страница 18 – Элли Чэндлер

Отец возвращается в комнату, садится рядом на край кровати, молчит какое-то время, потом произносит тихо, без осуждения, только с усталой заботой в голосе:

— Разберёмся, дочка. Найдём, кто это сделал и зачем.

Стою посреди комнаты в свадебном платье, покрытая пятнами размытой туши, а телефон Артёма всё ещё лежит отпечатком в памяти — застывший кадр с чужим поцелуем, украденным откуда-то и вставленным в мою собственную жизнь без спроса.

Артём поворачивается в коридоре, будто спохватившись, что ушёл недостаточно эффектно, тычет пальцем в сторону комнаты через плечо отца. Пиджак съехал набок, галстук ослаблен ещё сильнее прежнего, вид растрёпанный, совсем не похожий на привычного собранного жениха с рекламных буклетов свадебного салона.

— Это ещё не конец разговора, — цедит он, делая шаг обратно к двери.

Отец реагирует мгновенно — рука взлетает к воротнику рубашки Артёма, пальцы сжимаются на ткани крепкой хваткой, разворачивают его лицом к выходу одним слитным движением, будто отработанным годами практики.

— Конец, — говорит отец коротко, толкая Артёма вперёд по коридору к входной двери.

Артём спотыкается, восстанавливает равновесие, размахивается наотмашь правой рукой, целясь отцу в лицо со злостью человека, загнанного в угол собственной яростью. Отец блокирует удар предплечьем, движение выверенное, экономное, будто тело помнит рефлексы, вбитые давними тренировками. Перехватывает запястье Артёма, заламывает мягко, но убедительно, впечатывает его плечом в стену рядом с вешалкой для одежды.

— Даже не думай, — говорит отец тихо, почти шёпотом, наклонившись к самому лицу Артёма. — В моём доме руки не распускают.

Стою в проёме двери своей комнаты, всё ещё в свадебном платье, наблюдаю сцену будто через толстое стекло — звуки доходят приглушённо, движения кажутся замедленными, как в дурном сне. Замечаю боковым зрением, как локоть Артёма при падении задевает косяк входной двери, оставляя на белой краске неровную серую царапину — мелочь, никем в такой момент, кроме меня, не замеченную. Мама пробегает мимо меня к входной двери, распахивает её настежь, ждёт, пока отец вытолкнет Артёма за порог окончательно.

Отец разжимает хватку резко, Артём вываливается на лестничную площадку, хватается за перила, тяжело дышит, лицо красное от унижения и злости одновременно.

— Мы своих в обиду не даём, — бросает отец ему вслед, захлопывая дверь.

Мама тут же поворачивает замок на два оборота, прислоняется спиной к двери, будто физически удерживает происходящее снаружи. Несколько секунд в квартире стоит полная тишина, только моё собственное дыхание, сбивчивое, слишком громкое для такого маленького коридора.

Ухожу обратно в комнату, снимаю платье трясущимися руками, роняю несколько булавок на пол — они закатываются под кровать, туда, куда потом обязательно кто-то наступит босой ногой. Переодеваюсь в старую домашнюю футболку, ту самую, со школьных времён, так и не выброшенную мамой из шкафа. Ткань мягкая, застиранная почти до дыр, пахнет знакомым порошком, каким мама пользуется уже лет пятнадцать подряд, и от этого запаха внутри становится чуть спокойнее, будто детство ненадолго возвращает часть утраченной сегодня безопасности.

Телефон лежит на кровати экраном вниз, боюсь брать его в руки, боюсь очередного звонка, очередного сообщения, способного разрушить последние остатки внутреннего равновесия. Через несколько минут телефон всё-таки вибрирует. Дима.