Книга На изломе алого, страница 70 – Янина Логвин

Александра. Алька. Алый… Я помню ее взгляд, запах кожи и каждый изгиб стройного тела. Я помню звук голоса и звонкий смех, хотя слышал его так давно. Я живу только тем, что когда-нибудь вновь услышу, как она смеется и зовет меня. Почувствую прикосновение рук. Больше ничего в этой жизни не стоит моих усилий.

Я курю в одиночестве, почти не ощущая время, когда заходит Белый и недовольно сопит за спиной. Открывает холодильник, пьет…

— Ну, давай уже, Ренат, – не выдерживаю. – Говори, а то подавишься.

И тут же бутылка минералки со стуком опускается на стол.

— Какого черта, Игнат! Я не понимаю. Ты снова прогнал девчонку, с которой был. Сколько можно себя гасить?

— Я не был с ней.

— Да плевать! Ты знаешь, о чем я. Мы договаривались и все рассчитали. Все идет как по маслу! Клубы, тусовки, девочки. О нас говорят…

— Значит, не все.

Я оборачиваюсь и смотрю на друга – он неожиданно серьезен, даже желваки натянуты, что редко случается с Беленко. А мне казалось, что он еще не скоро выйдет из спальни.

— Игнат, это глупо. Вы же были детьми. Тебя ломает, я чувствую. Ладно школа, но сейчас? Когда-то же надо ее забыть.

Это его не касается. Никого не касается, и я признаюсь:

— Иногда я жалею, что ты обо мне столько знаешь.

Он усмехается – не зло, скорее с досадой.

— Не только о тебе. Она живет с каким-то стариком, я слышал от Маршавиной. И судя по всему, ей до фонаря, есть ты в этом городе или нет. Здесь скоро любая девчонка будет твоей, только позови, так ей-то чего не хватает?

— Лучше заткнись, Белый.

Но Рената не остановить.

— И не подумаю! Я же как лучше хочу, дурак! Ты мой друг, перед нами весь мир, ты же сам говорил, что мы все сможем!

— Сможем. Я и не отказываюсь от своих слов, но мой мир оставь мне! Ты знаешь меня, но не знаешь, что он для меня значит! – говорю с чувством.

У Белого вырывается смешок. Должно быть, я кажусь ему последним идиотом.

— Да что он может значить, Савин?! Ты еще вспомни, как вы за ручки держались в школе и вздрочни со слезой! Не ты у нее первый, не ты последний, парень. А этот мужик богат и стар. И нет у него никого, чтобы судно вынести и капиталы посчитать. Идеальная комбинация. Вся академия гудит, что они любовники, но против бывшего ректора не попрешь. Это все понимают.

— Белый…

— А что? Я правду говорю! Пока эта расчетливая сука кувыркается со старым хером, ты здесь трахнуть никого не можешь, как последний монах…

Ударить получается сильно, и Ренат, заткнувшись на полуслове, врезается в стену. Я жду ответ, мне хочется, чтобы он ответил, тело мгновенно наливается сталью, но Белый молчит, и тогда говорю я.

— Я был ее первым и буду последним. Запомни это, если хочешь остаться мне другом. Я не шучу.

Беленко встает и проводит кулаком по губам. Не порывается драться, хотя силы у нас равны. Жестко утирает рот полотенцем и бросает его, измазанное в крови, в меня.

— Ладно, Игнат, как скажешь. Хочешь страдать, страдай. Хрен с тобой! Но для всех ты фронтмен группы Suspense и долбанный секс-символ. Ты сам придумал этот расклад, так смотри не облажайся.

— Не волнуйся, я помню.

POV Сашка

Заказ на аэрографию от Волкова пришел срочный, и я три дня провожу в его гараже, расписывая дорогой черный «Додж» черепами и языками пламени. С некоторого времени я выросла как художник, появился спрос на мою работу, и Волков скрепя сердце вынужден стать щедрее. Этот жадный лис знает счет каждой копейке и навешивает ценник со скидкой на любого человека, но у него нет художника лучше меня, и оказалось, что он способен договариваться. Теперь за моей спиной стоит мастерство Генриха, рисунок заметно выиграл, а значит, и к ценнику уверенно прибавился ноль. На самом деле не так много, но получается платить за отцовскую квартиру и кое-что оставить себе, а это уже немало. Многого я от жизни никогда и не требовала.