Книга На изломе алого, страница 114 – Янина Логвин

— Алька…

Не знаю, как я очутился в незнакомом дешевом баре и не помню что пил. Хотелось вместе с болью стереть из этого мира себя и воспоминания. Забыться и сдохнуть.

— Эй, парень, кажется, я тебя знаю. Точно, гитара! Слушай, плачу наличкой, давай-ка сыграй моим друзьям…

— Да пошел ты!

Не помню, с кем дрался и как вернулся к дому. Как поднялся на крышу. Помню, как кричал, что есть силы, когда боль затопила грудь.

— Алый, где ты?! Алька! Алька!

И, кажется, выл, стоя на коленях, царапая пальцы о шершавый битум. Как встал на край крыши, раскинув руки, совсем как она когда-то, а темнота в мутных пятнах фонарей кружилась внизу – алчная и голодная. Сулящая забытье. А вдруг и у меня получится раскинуть крылья и улететь? К ней! К моей Чайке. Я так устал быть один.

Я с благодарностью встретил ветер с дождем, ударившие в лицо. С криком бросил гитару…

— Дурак! – чья-то рука вцепилась в загривок жесткой пятерней и грубо сдернула с края. Хриплый голос глухо сказал за тяжелым вздохом (а может, мне лишь почудилось), отшвыривая меня назад: - Не смей, щенок! Она сильная, она выживет. Должна выжить!

Выживет. Где же в этом чертовом мире был ад, в котором ее держали? Знать бы где.

Я ввалился в квартиру родителей, в дом, который больше не был моим, и сполз по стене. Я все реже сюда возвращался. Откинув затылок, закрыл глаза. Рваная куртка оголяла плечо, сбитые в кровь пальцы сжимали лацканы. Мир вращался вокруг меня – тяжелый и гулкий, хранящий эхо моего крика, так и не отпустив.

— Сынок, - шаги матери раздались в прихожей, и послышался плач.

— Не подходи.

— Игнатушка…

— Ира, не надо. – Отец. Вышел из спальни и обнял мать за плечи. Подтолкнул в комнату. – Иди, Ира, прошу тебя, я сам с ним поговорю.

— Ваня, посмотри на него. Я боюсь! Что с нашим сыном? Мы стали ему как чужие!

— Я тоже. Но мы с тобой оба приложили к этому руки, так что поздно причитать. Иди же, Ира!

И уже мне:

— Игнат, ты жутко пьян. И как только дорогу домой нашел…

Жутко? Нет. Я качаю головой, и волосы падают на лицо.

— Домой? А где мой дом, отец? Я больше не знаю, куда идти. Я мертв. И даже ты, доктор, не спасешь меня.

Он умеет говорить с больными, но сейчас запинается.

— Я попытаюсь, сын, - говорит волнуясь. - Сделаю все возможное. И невозможное тоже.

— Сделай, - кривая гримаса боли искажает мое лицо, и я распахиваю глаза. Хватаю его за руку, подаваясь вперед. - Скажи мне еще раз, что она сильная – моя Алька! - отчаянно прошу. - И что она жива. Скажи мне, отец!.. А больше я ничего не хочу!

На следующий день отец возвращается с работы не один. Я листаю в ноуте криминальную сводку новостей, так повторяется изо дня в день, когда он зовет меня.

— Сынок, это Вениамин Юрьевич, мой коллега – врач-хирург из районной больницы, - представляет мужика, до которого мне нет никакого дела, и я молчу. – Кажется, у нас наконец-то есть новости по Тарханову!

Молчу до тех пор, пока он не берет со стола распечатку фотографий и показывает мужчине фото Руслана Тарханова двухлетней давности, с трудом добытое отцом Рыжего у Князева. Сделанное во время одного из застолий, на дне рождении кого-то из братвы.

— Вениамин Юрьевич, он? – с надеждой спрашивает отец, а я по глазам гостя угадываю ответ и вскакиваю.