Книга Келин. Я вам не прислуга!, страница 16 – Мелисса Моррис

Аскар застегивает сумку, но не уходит.

— Я помню, что тебе было неловко, — говорит он. — Поэтому и спросил, будешь ли ты сниматься.

— А я сказала, что мне надо уйти.

— Сказала. Я решил, что ты не хочешь продолжать разговор перед гостями. И стал снимать остальных.

Я смотрю на витрину за его плечом.

— Не хотела, — признаюсь я. — Только уйти тоже не хотела.

Он молчит. Мне не приходится торопиться, чтобы успеть договорить до чужого возражения.

— Я ждала, что Данияр скажет мне остаться. Это мой муж, — добавляю я, хотя Аскар, наверное, помнит и его. — Я ведь уже рядом стояла. Мне даже места не нужно было искать.

— Он попросил тебя чай разлить, — говорит Аскар.

Я киваю. Странно слышать это от человека, который тоже был там. Без объяснения, что муж устал, а я все слишком близко принимаю.

— Я потом подумала, что со стороны, наверное, глупо выглядела. Сначала спросила, кто я. А когда мне ответили, пошла делать, что велели.

— Я не думал, что ты глупо выглядишь.

— А как?

Он не сразу отвечает.

— Что обиделась. Но я не знал, у вас это обычный разговор или вы перед праздником поссорились. Ты сказала снимать. Я послушал.

Мне немного обидно от этого простого ответа. Я сама не знаю, какого ждала. Что он все понял? Что потом весь вечер собирался подойти?

Аскар тогда работал. Мы даже знакомы не были.

— Я не говорю, что ты должен был вмешиваться, — торопливо добавляю я. — Там мой муж был. Его отец. Люди, которых я шесть лет знаю.

Замолкаю, растирая большим пальцем край ладони.

— Просто мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь заметил. Что я не сама решила уйти чай наливать. Я тоже хотела остаться на фотографии.

Последние слова даются труднее всего. Про усталость говорить легче. А про то, как стояла и ждала, чтобы муж за меня заступился, стыдно.

Аскар смотрит на меня без улыбки. Я опускаю глаза и поправляю альбом, хотя он лежит ровно.

— Только не жалей меня.

Произношу это почти сердито и сразу жалею о тоне. Он ведь ничего обидного не сказал.

Мадина знает про звонок в фотоцентр и про то, как меня не пустили ночевать родители. А слова Гульмиры у меня до сих пор язык не повернулся ей повторить.

А сейчас сама попросила едва знакомого человека вспомнить это вместе со мной.

— Разувайся, дочка. Что ты в дверях стоишь?

Мама выходит из кухни с Мадининой чашкой в руках. Я смотрю на нее, потом на знакомые туфли возле коврика. Рядом стоит еще одна пара.

Из комнаты слышится голос Гульмиры:

— Пришла? А мы уже чай допиваем.

Я держу пакет с хлебом и двумя йогуртами. По дороге думала, что сначала поем, потом позвоню по объявлению о комнате.

— Мам, ты как здесь оказалась?

— К дочери приехала. Нельзя уже?

Она тянется поправить мне воротник, и я не отстраняюсь. Почти десять дней я не видела ее так близко.

— Устала? — спрашивает мама. — Я тебе поесть привезла.

Хочется обнять ее. Но из комнаты выходит Мадина, и за ее спиной я вижу Гульмиру. Она сидит на собранном диване, где я сплю, и держит сумочку на коленях.

— Салта, твоя мама днем позвонила, — говорит подруга. — Попросила встретиться здесь. Я дала адрес.

Я перевожу взгляд на нее.

— А мне почему не сказала?

— Я думала, вы спокойно поговорите. Здесь никто никуда не торопится.

— Ты могла хотя бы написать.

Мама забирает у меня пакет.