Книга Измена. На острие боли, страница 20 – Виктория Снежинская

Ветер треплет волосы — короткие, платиновые. Я перекрасилась в первый же день. Каштановые локоны Оксаны остались в прошлом.

Рядом с моей могилой — свежие цветы. Ромашки. Белые, простые.

Кто-то приносит.

Саша?

Ходит сюда? Кладёт цветы на пустую могилу? Разговаривает с надгробием, под которым — никого?

От этой мысли что-то шевелится внутри. Не любовь — её давно нет. Что-то другое. Похожее на жалость. Или презрение.

Он оплакивал мёртвую. Пока живая гнила в колонии.

— Пятнадцать лет, — говорю я камню. — Ты была здесь пятнадцать лет. А я — там.

Ангел молчит. Склонил голову, сложил крылья. Каменная скорбь.

Я встаю. Отряхиваю колени.

— Прощай, Оксана. Спасибо за жизнь. Я использую её хорошо.

После кладбища — ещё один визит.

Тюремное кладбище при ИК-7. Сектор для некрещёных.

Я не была здесь пятнадцать лет. Не пускали. Потом — не могла заставить себя.

Теперь — могу.

Такси довозит до ворот. Дальше — пешком.

Поле за забором колонии. Ряды деревянных колышков с номерами. Ни имён, ни дат. Безымянные могилы безымянных детей.

Я иду между рядами. Считаю номера.

144... 145... 146...

Вот он.

Деревянный колышек, почерневший от времени. Номер — вырезан ножом, почти стёрся.

Здесь лежит мой сын.

Алёша. Алексей Александрович Воронов. Шестнадцать минут жизни.

Я опускаюсь на колени. Земля холодная, влажная. Трава — жёлтая, осенняя.

— Привет, маленький.

Голос не дрожит. Я разучилась плакать давно. Слёзы — роскошь, которую не могла себе позволить.

— Я пришла. Прости, что так долго.

Ветер. Тишина. Шелест листьев на берёзе у края поля.

— Я выжила, — говорю я. — Как обещала. Пятнадцать лет. Каждый день — ради тебя. Каждую ночь — с твоим именем на губах.

Колышек молчит. Номер 147. Больше ничего.

— Я отомщу, — продолжаю я. — За тебя. За нас. За всё, что они отняли. Они заплатят, Алёша. Каждый. До единого.

Я достаю из кармана фотографию. Единственную — снимок УЗИ, который удалось сохранить. Маленькое пятно на сером фоне. Мой сын. За несколько недель до рождения.

— Я поставлю тебе камень, — говорю я. — Настоящий. С именем, с датой. Ты больше не будешь номером. Обещаю.

Я прижимаю фотографию к губам. Потом — к сердцу.

— Жди меня, маленький. Я вернусь.

Я встаю. Ухожу.

Не оглядываюсь.

Вечером — работа.

Квартира в Хамовниках превращается в штаб. Стол завален папками — досье на каждого из них. Фотографии на стене — лица, которые снились мне пятнадцать лет.

Зинаида Воронова. Семьдесят лет. Живёт одна в особняке на Рублёвке. Сын навещает раз в месяц.

Эдуард Крашевский. Семьдесят три года. Медиахолдинг, связи в прокуратуре. Проблемы со здоровьем — сердце. Дочь замужем за Вороновым.

Элина Крашевская-Воронова. Сорок три года. Галерея современного искусства. Дочь Алиса — четырнадцать лет. Брак с Вороновым — пятнадцать лет.

И он.

Александр Воронов. Сорок пять лет. Владелец строительного холдинга. Входит в топ-200 Forbes. Женат, дочь.

Я смотрю на его фотографию. Недавнюю — с какого-то делового форума. Он постарел. Виски седые, морщины у глаз. Но всё тот же. Всё та же ямочка на подбородке. Всё те же серые глаза.

Алёшины глаза.

Меня скручивает. Кости ломит, горло пересыхает. Пятнадцать лет — а боль всё та же. Никуда не делась. Просто научилась прятаться.

Я отворачиваюсь от фотографии. Беру следующую папку.