Книга Измена. На острие боли, страница 2 – Виктория Снежинская

И вот теперь — наша квартира, наша ёлка, наш сын под сердцем. Как будто сказка. Как будто не со мной.

Тридцатое декабря. До Нового года — сутки с хвостиком.

Ёлка стояла в углу гостиной — огромная, под потолок, пахнущая хвоей и детством, которого у меня не было. Саша притащил её сам, отказался от доставки.

— Ты должна увидеть, как я её несу, — сказал он.

И нёс — через весь двор, хохоча, отплёвываясь от иголок, роняя ветки на свои итальянские ботинки. Счастливый. Мой.

Я украшала ёлку, пока он работал в кабинете. Вешала шары — красные, золотые, серебряные. Стеклянные, хрупкие, сверкающие в свете гирлянды. Один выскользнул из пальцев и разбился. Я замерла над осколками.

Плохая примета, — мелькнуло в голове.

Глупости. Я не верю в приметы. Детдомовские не верят ни во что, кроме себя.

Я собрала осколки, выбросила, достала новый шар. Красный, с золотой росписью. Повесила на самую верхушку, куда смогла дотянуться на цыпочках.

— Оксана!

Его голос из кабинета. Я улыбнулась. Только он звал меня полным именем. Для всех остальных — Ксюша. Я ненавижу это имя. Ксюша — это кукла с пустыми глазами. А я — Оксана. Та, которую выбрал он.

Он сидел за столом, заваленным бумагами. Очки на носу — надевал, когда читал мелкий шрифт, и ненавидел, когда я это замечала. Считал, что они делают его старым. Я считала — невозможно привлекательным.

— Поедешь со мной завтра?

— Куда?

— На объект. Хочу показать кое-что.

— Саш, завтра тридцать первое. Новый год.

— Я знаю. Поэтому и хочу. Успеем вернуться к вечеру.

Он встал. Подошёл. Обнял сзади, положив ладони на живот — его любимый жест. Будто обнимал нас обоих.

— Там детская площадка, — сказал тихо. — Мы строим жилой комплекс. Я сам проектировал площадку. Хочу, чтобы ты увидела. Через три года наш мелкий будет там качаться на качелях.

Через три года. Он говорил о будущем так легко. Так уверенно. Как будто оно уже существовало.

Я прижалась к нему спиной. Закрыла глаза.

— Поеду.

— Вот и умница.

Он поцеловал меня в макушку. Потом в шею. Потом развернул к себе и поцеловал по-настоящему — глубоко, жадно, так, что колени подогнулись.

— Саш...

— М?

— У тебя совещание через десять минут.

— К чёрту совещание.

— Зинаида Павловна будет недовольна.

Он замер.

Зинаида Павловна. Его мать. Женщина, которая смотрела на меня так, словно я — пятно на её персидском ковре. Которая цедила слова сквозь зубы и называла меня «Ксюшей», хотя знала, как я это ненавижу. Которая сказала однажды, при гостях, с улыбкой, от которой хотелось вымыть руки:

— Детдомовская кровь, Сашенька. Это в генах. Она тебя обманет.

Я промолчала тогда. Я всегда молчала. Потому что боялась: если начну войну — потеряю его. Потому что верила: любовь победит. Растопит лёд. Исправит всё.

— Мама может подождать, — сказал Саша. — А ты — нет.

Он снова притянул меня к себе. И я позволила себе забыть. Холодные глаза свекрови, её улыбки-ножи, её слова, которые оставляли синяки на душе. Забыть всё — кроме его рук, его губ, его сердца, которое стучало напротив моего.

Вечером мы наряжали ёлку вместе.

Он доставал игрушки из коробки, я вешала. Иногда он подхватывал меня, поднимал — «тебе не дотянуться, воробей» — и я смеялась, болтая ногами в воздухе, вцепившись в его плечи.

— Осторожно! Живот!

— Я держу тебя. Всегда буду держать.