Книга Измена. На острие боли, страница 10 – Виктория Снежинская

Ночью, на нарах, я думала: кто? Кто это сделал? Подписи — поддельные, но экспертиза куплена. Счета — открыты на моё имя без моего ведома. Флешка — подброшена в мой стол.

Кто имел доступ? Кто имел мотив? Кто имел связи, чтобы провернуть такое?

Ответ лежал на поверхности. Я просто не хотела его видеть.

Зинаида. Элина. Может быть — они вместе.

Они сделали это, чтобы убрать меня. Чтобы он остался один. Чтобы дорога была свободна.

И он — позволил.

Он поверил. Не проверил. Не усомнился. Не пришёл спросить: правда ли?

Может, он знал. С самого начала. Может, сам был частью плана.

От этой мысли меня выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу, кости ломило, будто их выкручивали изнутри.

Нет. Нет, я не могу в это верить. Если он знал — тогда всё было ложью. Каждое слово, каждый поцелуй, каждая ночь.

Я не переживу этого.

Я уже не переживала.

День суда.

Меня вывели из камеры в пять утра. Автозак, наручники, решётки. Москва за окном — весенняя, грязная, серая. Снег таял, превращая улицы в месиво из воды и реагентов. Люди спешили по делам — на работу, в магазины, к друзьям. Никто не смотрел на автозак. Никому не было дела до женщины внутри.

Здание суда. Коридоры, лестницы, двери. Меня посадили в клетку — железную, с прутьями, как в зоопарке. Только звери в зоопарке хотя бы знают, за что их заперли.

Зал судебных заседаний. Судья — женщина лет пятидесяти, с седыми волосами и лицом, на котором ничего нельзя было прочитать. Прокурор — молодой, амбициозный, с голодным блеском в глазах. Мой адвокат — сонный, равнодушный, заранее проигравший.

Скамья для публики.

Я смотрела туда — искала его лицо. Глупо, безнадёжно, инстинктивно. Как собака ищет хозяина, который её бросил.

Его не было.

Зинаида — была. В первом ряду. В чёрном костюме, с жемчугом на шее. Она смотрела на меня сквозь прутья клетки и улыбалась. Той самой улыбкой.

Рядом с ней — Элина. Тоже в чёрном. Тоже с улыбкой.

Две женщины, которые уничтожили мою жизнь. Сидели и смотрели, как меня будут хоронить заживо.

— Встать, суд идёт!

Я встала. Ноги не держали. Живот тянул вниз. Алёша толкнулся — сильно, тревожно.

— Тихо, маленький, — прошептала я одними губами. — Тихо. Мама справится.

Очередная ложь. Я ничего не могла. Ничего не контролировала. Я была марионеткой в чужом спектакле, и кукловоды сидели в первом ряду.

Процесс длился четыре часа.

Прокурор говорил — много, уверенно, с документами в руках. Подписи. Счета. Переводы. Показания свидетелей — людей, которых я не знала, которые клялись, что видели, слышали, знали.

Мой адвокат возражал — вяло, для протокола. Он уже сдался. Может, сдался с самого начала.

Меня спрашивали — признаю ли вину. Я говорила: нет. Нет, нет, нет. Как заезженная пластинка. Как молитву.

Никто не слушал.

Когда дали последнее слово, я встала. Посмотрела на судью.

— Я невиновна, — сказала я. — Меня подставили. Подписи — поддельные. Счета — открыты без моего ведома. Я не крала денег. Я никого не обманывала. Я просто любила человека, который меня предал.

Мой голос сорвался. Слёзы потекли — впервые за недели. Я вытирала их, но они шли и шли.

— Я беременна, — продолжала я. — Семь месяцев. Мой сын ни в чём не виноват. Пожалуйста... Пожалуйста, учтите это.

Судья смотрела на меня. Её лицо не изменилось.