Книга Измена. На острие боли, страница 11 – Виктория Снежинская

Зинаида в первом ряду — тоже смотрела. И улыбалась.

Приговор.

— ...признать виновной в мошенничестве в особо крупном размере... назначить наказание в виде лишения свободы сроком на пятнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима...

Пятнадцать лет.

Пятнадцать.

Я не услышала остального. Шум в ушах заглушил всё — голос судьи, шёпот в зале, звон наручников на моих запястьях.

Пятнадцать лет. Мне двадцать пять. Когда я выйду — будет сорок. Моему сыну будет пятнадцать. Он вырастет без меня. Пойдёт в школу без меня. Скажет первое слово без меня.

Если... если нам вообще позволят быть вместе.

Я посмотрела на Зинаиду. Она встала, поправила жакет. Её глаза сияли триумфом. Она победила. Избавилась от грязи на ботинках своего сына. Теперь дорога свободна.

— Будьте вы прокляты, — сказала я.

Тихо. Одними губами. Но она услышала. Я видела, как дрогнули её губы.

И улыбнулась ей в ответ.

Этап.

Это слово я слышала раньше — в фильмах, в книгах. Не понимала, что оно значит. Теперь — поняла.

Этап — это автозак на двадцать часов. Железная коробка, в которую набито столько людей, что нечем дышать. Это вонь пота, мочи, страха. Это остановки каждые несколько часов — на пересылках, где тебя считают, как скот, где орут, толкают, унижают. Это лица охранников — равнодушные, жёсткие, нечеловеческие.

Я была единственной беременной. Живот мешал — сидеть, стоять, дышать. Алёша толкался — всё реже, всё слабее. Ему не хватало воздуха. Мне тоже.

— Терпи, маленький, — шептала я. — Скоро доедем. Скоро.

Куда — скоро? В колонию строгого режима? Это «скоро» — на пятнадцать лет?

Но я говорила это — для него. Для себя. Чтобы не сойти с ума.

Женщина рядом — татуированная, с выбитыми зубами — посмотрела на мой живот.

— Первый?

— Да.

— На зоне родишь?

— Наверное.

— Хреново. Заберут сразу.

— Что?

— Ребёнка. Заберут. В дом малютки. Ты же осуждённая. Тебе нельзя.

Заберут.

Я схватилась за живот — обеими руками, будто могла защитить.

— Нет. Нет, нет, нет...

— Закон такой, — она пожала плечами. — Малолетки — отдельно от матерей. Может, до трёх лет разрешат видеться. А потом — всё.

Я не могла дышать. Стены автозака сжимались, давили, душили. Алёша толкнулся — слабо, тревожно.

— Мама не отдаст тебя, — прошептала я. — Слышишь? Не отдаст. Никому. Никогда.

Ещё одно обещание, которое не смогу сдержать.

Колония ИК-7. Нижегородская область.

Серое здание за тремя рядами колючей проволоки. Вышки с охраной. Собаки. Прожектора.

Карантин — две недели. Медосмотр. Инструктаж. Распределение.

— Воронова. Беременная. Восьмой месяц, — прочитала женщина в форме. — В санчасть до родов. Потом — общий барак.

— А ребёнок? — спросила я. — Что будет с ребёнком?

Она посмотрела на меня — равнодушно, устало.

— По закону. Дом ребёнка при колонии до трёх лет. Потом — детдом.

Детдом.

Моего сына — в детдом.

Туда, откуда я выбиралась всю жизнь. Железные кровати, хлорка, каша на воде, одно яблоко на троих. Без родителей, без любви, без надежды.

Круг замкнулся.

Я вышла из детдома — и моего сына туда засунут.

Меня вырвало. Прямо там, в коридоре, на бетонный пол. Желчью — больше нечем было.

— Уберите, — сказала женщина. — И в санчасть её. Быстро.

Меня подняли, повели. Ноги не держали. Живот тянул вниз, спина ломилась от боли.