Книга Ты - мой шторм, страница 6 – Яра Славцева

— Ты не должна была выходить на край, — сказал я, когда она уже собиралась захлопнуть дверь.

— А вы не должны были орать мне в ухо.

— Если это спасло тебе жизнь, могу повторить.

Она посмотрела на меня так, будто мысленно уже выбирала между дефибриллятором и лопатой. И всё равно не отвела глаз. Смелая или сломанная. Обычно это ходит рядом.

Когда машина уехала, мой напарник Глеб подошёл ко мне, сплюнул в сторону моря и хмыкнул.

— Новенькая?

— Похоже.

— Красивая.

— Слепой, что ли?

— О-о. Всё ясно.

Я повернулся к нему.

— Что тебе ясно?

— Что ты уже говоришь тем тоном, которым обычно описываешь только погоду и особенно тупых туристов.

— Иди работай, Глеб.

— Работаю. Просто заранее сочувствую всему городу.

Я хотел послать его, но не стал. Потому что он, скотина, мог оказаться прав.

Лодочная станция встретила нас мокрыми канатами, запахом дизеля и деревянным настилом, который за годы впитал в себя столько соли, что, наверное, уже сам мог лечить раны. Я скинул куртку, повесил её у печки и остался в промокшей футболке. Плечо тянуло после рывка, ладони были сбиты, в висках стучал знакомый, глухой ритм: адреналин уходит, усталость приходит, спать всё равно не будешь. На стене, как всегда, висела старая фотография — мы с братом, ещё пацаны, на берегу, оба загорелые, оба улыбаемся так, будто мир никогда не посмеет нас тронуть.

Мир посмел. Очень даже.

Я отвёл взгляд и включил чайник. За окном ветер швырял дождь в стекло. В такие ночи дом говорил со мной голосом пустоты: поскрипывал, стонал, дышал щелями. И если не включить радио или не занять руки, тишина становилась почти осязаемой. Как мокрое одеяло, которым тебя накрывают с головой.

Я налил себе чай покрепче, сел у окна и зачем-то снова подумал о ней. О том, как она выругалась на мужика с фонарём. Как запрокинула голову, когда спорила. Как у неё дрогнули пальцы только один раз — не от страха, а от холода, когда ветер пробрался под рукав. Какой у неё был рот — упрямый, нервный, слишком живой для чужого штормового вечера. И как её спина легла мне в грудь на ту короткую секунду, от которой теперь почему-то не отпускало.

Это было не вовремя. Значит, по-настоящему.

На следующее утро весь город уже знал, что Климова вытащили, а новая фельдшерша наорала на Коршунова прямо под штормом. Соль-Берег сплетничал с оперативностью военной связи. Здесь могли не знать, кто именно правит страной, но точно знали, у кого ночью горел свет, чей сын снова полез в долги и кто с кем стоял слишком близко у рыбного магазина.

Я зашёл в кафе на углу за кофе и тут же услышал за спиной голос Машки-баристы:

— Яр, только не говори, что новенькая медичка тебя не впечатлила. У вас уже химия уровня аварийного выброса.

— У вас у всех с утра только одна тема?

— Нет, ещё цены на скумбрию. Но ты интереснее.

— Это оскорбление.

— Это правда.

Я взял стакан и мрачно посмотрел на неё.

— Она хамка.

— А ты у нас душка.

— Она лезет под волну.

— А ты лезешь под всех, кто тонет.

— Она городская.

— А ты дикарь.

Из угла кто-то засмеялся. Я понял, что лучше уйти, пока меня не женили принудительно на месте.

У медпункта я оказался неслучайно. Конечно, неслучайно. Мне нужно было завезти документы по Климову, уточнить состояние и убедиться, что этот упрямый идиот выживет, чтобы я мог ещё лет десять припоминать ему ночной выход в море. И если в глубине души я понимал, что хочу ещё раз увидеть новенькую, то предпочитал считать это побочным эффектом служебной необходимости.