Книга Как сделать бандита честным человеком, страница 93 – Ася Любич

— Вера…

— Я не вру! — срывается громче, отчаяннее, чем хотела. Соседи могли бы услышать, двор мог бы услышать — плевать. Главное — оттянуть падение хоть на одну ночь. — Не вру…

Челюсть у него снова каменеет. Взгляд скользит по моим ногам, по лохмотьям капрона, по тому, как я прижимаю сумку к животу, будто это щит. Потом он коротко выдыхает — зло, устало, с тем остатком самообладания, которого после клуба почти не осталось.

— Ясно. Ладно. Садись, а то простудишь дырку свою.

Слова грубые, но в них нет той чёрной ярости, что была с Колей. Есть раздражение и странная, опасная уступка. Я забираюсь обратно в салон на трясущихся ногах. Дверь захлопывается. Замок не щёлкает — он больше не запирает. Едем.

Я прижимаюсь к своей двери всем боком. Колени сведены. Руки на сумке. Каждый раз, когда его ладонь срывается с руля в мою сторону, я чуть заметно отодвигаюсь. Он это видит. Не комментирует. Только сжимает руль так, что костяшки белеют, и смотрит на дорогу, как на врага.

Город возвращается знакомыми кварталами. Фонари. Подъезд. Тот самый, где меня знают как тихую соседку в пальто, а не как женщину с мокрыми колготками и чужим запахом на коже.

Машина едва успевает остановиться.

Я вылетаю пулей. Даже «спасибо» не успевает сформироваться. Даже взгляда через плечо нет. Холод лестницы, запах сырого бетона, дрожащие пальцы на ключе. Дверь подъезда хлопает за спиной — и только тогда я прислоняюсь лбом к стене, зажмуриваюсь и долго, мелко дышу, слушая, как за стеклом ещё несколько секунд стоит его мотор, будто он ждёт, что я выйду обратно.

Не выхожу.

В квартире темно. Шубка падает в прихожей комом. Юбка, блузка, лохмотья капрона — всё это вдруг кажется чужой одеждой. В зеркале чужое лицо: рот припухший, глаза широкие, на шее след, который оставил не поцелуй, а метка.

Глава 42.

Стою в прихожей, обнимая себя руками, и понимаю: я была в шаге. В одном коротком, глупом шаге от того, чтобы утонуть в нём окончательно. Ещё пять минут в той машине — и я бы уже не сумела вынырнуть. Не хотела бы выныривать.

Руки трясутся — то ли от холода, который ещё не выветрился из тела, то ли от того, другого озноба, который начинается глубже кожи. Я смотрю на свои пальцы в темноте прихожей и не узнаю их — те самые пальцы, которые совсем недавно вцеплялись в его запястье, в его волосы, в его плечо.

Нам нельзя. Просто нельзя, и точка. Он мой начальник, а я — единственная, кто держит его бумаги в порядке и не даёт всей этой конструкции рассыпаться. Стоит нам скатиться в постель по-настоящему — и всё, что я строила, разлетится на осколки быстрее, чем я успею произнести его имя без дрожи.

Мысль о работе немного отрезвляет, возвращает воздуху привычную плотность. Я делаю глубокий вдох, будто ныряю, и наконец, нащупываю выключатель.

Из кухни выходит мама, - с чашкой чая в руках, — и сразу останавливается, увидев меня. Пар от чашки поднимается тонкой струйкой между нами, и она смотрит на меня, не мигая, изучая моё лицо, будто читает там что-то написанное чужим почерком.

— Вера? Что случилось?

Она спрашивает так же, как спрашивала в детстве, когда я приходила домой в слезах после очередной несправедливости во дворе. От этого спокойствия почему-то хочется разрыдаться ещё сильнее.

Я качаю головой и иду мимо неё к ванной комнате — не хочу ничего объяснять, не сегодня, — но мама успевает поймать меня за локоть.