Книга Друг отца. Под кожей греха, страница 124 – Anna

— Я… я твоя… мама…

Мир поплыл, грудь сжало, воздух словно исчез из легких. Где-то вдали слышался голос Адриана, который пытался прорваться сквозь хаос.

И всё вокруг резко погрузилось в темноту.

Анастейша

Меня отключили от капельницы ближе к вечеру.

Палата тут же наполнилась той особой, давящей тишиной, присущей больницам, — когда каждый шорох кажется слишком громким, а собственные мысли начинают звучать пугающе отчётливо.

Синклер ушёл к стойке регистрации оформлять документы, а я осталась одна с простым и ясным пониманием: лежать дальше нет ни сил, ни смысла.

Я медленно поднялась, накинула кардиган и вышла в коридор, поддавшись странному, тягучему беспокойству, которое тянуло вперёд, не давая объяснений.

Свет был резким, почти стерильным.

Я сделала несколько шагов — и вдруг увидела её.

Женщину, назвавшуюся моей матерью.

Она шла уверенно, без малейших сомнений, словно бывала здесь не раз. Остановилась у третьей палаты, приоткрыла дверь и исчезла внутри.

Я замерла.

А потом, почти не осознавая, зачем это делаю, подошла ближе и, прижавшись к стене, осторожно заглянула внутрь.

На кровати сидел мальчик — лет восьми, не больше. Худой, болезненно бледный, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто болезнь медленно, день за днём, вытягивала из него силы, не оставляя ничего про запас.

Женщина склонилась к нему, заботливо убрала одеяло, провела ладонью по волосам. Что-то прошептала — и он едва заметно улыбнулся. Она тут же поднесла стакан, помогла ему сделать глоток, поправила подушку и снова укрыла.

Я смотрела — и внутри поднималась странная, вязкая пустота.

Вот так выглядит забота.

Вот так — присутствие ещё одного родителя.

Вот так — мать, которая не бросила.

Мне стало не по себе. Не от злости, а от чего-то куда более глубокого. От обиды, которой невозможно дать имя. От осознания, что кому-то досталось всё то, чего у меня никогда не было.

Я обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри всё, что грозило рассыпаться, и тихо отступила назад.

Свернув за угол, я неожиданно наткнулась на медсестру.

— Ой, простите, — автоматически вырвалось у меня.

Она кивнула, собираясь пройти мимо, но я остановила её:

— Скажите… — голос прозвучал неуверенно. — Ребёнок в третьей палате… чем он болен?

Медсестра на мгновение задержала на мне спокойный, но внимательный взгляд — без тени подозрения.

— Врождённый порок сердца, — ответила деловым тоном. — Сейчас проводят обследования, готовят к операции. Состояние стабильное, но требуется постоянное наблюдение.

Я кивнула.

— Спасибо.

Она ушла, а я осталась стоять посреди коридора, позволяя словам осесть внутри.

Порок сердца.

Иронично.

У стойки регистрации Синклер как раз заканчивал разговор. Его взгляд задержался на мне дольше обычного.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — солгала я.

Мне протянули планшет и папку.

— Пожалуйста, подпишите здесь… и здесь.

Я машинально поставила подписи, даже не вчитываясь. Затем мне вернули документы, результаты ЭЭГ и анализов.

— Электроэнцефалограмма без патологий, — пояснила сотрудница. — Но у вас низкий гемоглобин. Врач назначил препараты. Рекомендован покой.

Синклер забрал папку.

— Я отвезу её домой, — сказал он безапелляционно.

Всю дорогу он молчал.

У дома, заглушив двигатель, Синклер посмотрел на меня так, словно подбирал слова, и вполголоса сказал: