Книга Шпионский крючок, страница 57 – Лен Дейтон

Ровно в 10.25 — я как раз посмотрел на часы — Дронт поднялся в полный рост, выпил за здоровье «Жу и ее лунатика» и, опустошив до дна свой стакан, с ужасающим грохотом повалился на пол. Стакан разлетелся в куски, и полено, на которое выплеснулось несколько капель бренди, вспыхнуло ярким пламенем.

Глория посмотрела на меня, ожидая, что я приведу старика в чувство, но я только пожал плечами. После того как, засопев, он поерзал, устраиваясь на полу, она убедилась, что дядя жив и ему ничто не угрожает. Расположившись на коврике перед огнем, он громко захрапел. Попытки Глории его разбудить кончились неудачей.

— Я не должна была приносить бренди, — посетовала Глория. — У него печень отказывает.

— Понятно почему, — сказал я.

— Мы должны дотащить его до постели. Попробуем вдвоем поднять его, — предложила она.

— Похоже, ему и тут удобно, — возразил я.

— Ты — бессердечная свинья, — укорила меня Глория. Пришлось стащить с него ботинки, доволочь до спальни и взгромоздить на кровать.

В маленькой спаленке меня ждал еще один сюрприз. Тут тоже стоял рабочий стол. Он был завален баночками с краской, здесь же лежала кухонная мерная ложка, находилась бутылка уксуса и сосуд с льняным маслом. Верх одной жестянки был затянут марлей, сквозь которую процеживались сырые взбитые яйца, а в мусорной корзине под столом валялась скорлупа не меньше полудюжины яиц. Прислоненная к стене, стояла деревянная панель, незаписанная, гладкая, сверкающая тщательно подготовленной грунтовкой.

— Что это, черт возьми? — спросил я, разглядывая у стола неоконченную работу. Она разительно отличалась от всего, что мы видели в гостиной и в студии: уличная сцена в стиле Ренессанса, написанная на длинной деревянной доске футов пяти в длину. Цвета были яркими и необычными, а рисунок безукоризненным. — Какая странная гамма, — сказал я.

— Это всего лишь подмалевка, — объяснила Глория. — Сверху ляжет цветная лессировка^[5], тогда краски обретут глубину и свечение.

— Похоже, ты в курсе дела.

— В Ницце мне случалось бывать у него на подхвате. Я привыкла днем забегать к нему. Он очень добрый человек. И милый. Ты знаешь, что это за техника? — спросила Глория.

— Насколько я понимаю, темпера размешана на яичных желтках. Но почему такая длинная панель?

— Она предназначена для сундука, который во времена Возрождения преподносился в приданое.

— Не понимаю.

— Он рисует подделки. И продает их через маклера в Мюнхене.

— Ему удается одурачивать покупателей?

— Подлинность подтверждают международные эксперты. Часто работы Дронта покупают и известные музеи.

— И ему это сходит с рук?

— Это у него новая… еще неоконченная. Ее еще предстоит покрыть лаком, нанести кое-какие повреждения и состарить.

— И музеи верят? — продолжал я вопрошать.

— Их директора не святые, Бернард.

— Вот так и создаются мифы! Значит, Дронт богат?

— Нет, он очень долго трудится над каждой работой, а маклеры платят не много: у них есть и другие желающие сбыть товар.

— Тогда зачем?..

— …он этим занимается? — закончила она мой вопрос. — Возможность дурачить людей… обманывать их, вводить в заблуждение — вот что доставляет ему удовольствие, веселит его. Он может быть и жестоким. Когда ты узнаешь его поближе, может, поймешь, что сделало Дронта таким.

Старик застонал, казалось, он собирается проснуться, но вместо этого повернулся на другой бок и снова уснул, тяжело дыша. Склонившись над ним, Глория нежно погладила его по голове.