Книга Кодекс Охотника # 46, страница 20 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

— Синьор Макиавелли?

— Я сейчас занят! — не оборачиваясь, ответил сухой человек с тонкими губами и бросил карту. — У этих господ осталось всё еще есть мое серебро.

Господа радостно заржали. Посланник, воспитанный протоколами имперской власти Вечного города, совершил ошибку. Он шагнул ближе и положил на стол пакет с императорской печатью прямо поверх засаленных игральных карт.

Внезапно вокруг стало совсем тихо.

Мясник посмотрел на печать. Мельник тоже посмотрел на печать. Обжигальщики извести переглянулись между собой и синхронно отодвинулись вместе с лавкой, как люди, которые уже видели что-то подобное, причем это подобное точно к добру не приведет!

— Молодой человек, — ласково сказал Макиавелли, и от этого тона у посланника внезапно вспотела спина. — Существует два места, куда нельзя класть государственные бумаги. На карточный стол и на гроб. И в обоих случаях по разным причинам, в первом случае игра еще не окончена, а во втором как раз наоборот.

Он убрал смахнул пакет со стола на пол не читая, и посланник с ужасом еле успел подхватить важный документ на лету. Затем он доиграл партию, проиграл, расплатился с искренними проклятиями и только после этого кивнул на дверь.

Поднимались они по холму вверх молча. У самого дома Макиавелли, не оборачиваясь, спросил:

— Марк?

— Его Императорское Величество просит…

— Значит, Марк… — старик толкнул дверь. — Заходи, ужинать будешь?

Внутри дом оказался больше, чем снаружи, и посланник предпочел не задумываться, как именно это устроено. Одна комната была завалена бумагами и книгами до потолка. Во второй, у очага, стоял стол на двоих, хотя жил хозяин один, а на дальней стене висели одежды.

Посланник видел такие только в музеях, за стеклом с климат-контролем — парадное одеяние флорентийского двора, тяжелый бархат, работа мастеров, которых не было на свете уже полтысячи лет. Только эти вещи не были музейными, они были ношеными. Локти чуть светлее, подол тронут дорожной пылью, да и пыль была свежая.

— Красивые, да? — Макиавелли поставил на стол две тарелки, не спрашивая. — Есть старая привычка еще с тех времен, когда меня выкинули со службы, а заняться было нечем. Весь день я торчал в трактире, орал с ребятами из-за гроша и был счастлив, как свинья в луже. А вечером приходил домой, смывал с себя эту грязь, надевал вот это и шел в гости.

— В гости, — осторожно повторил посланник, ведь ближайшее жилье было в получасе ходьбы.

— К древним, — старик разлил вино. — Я тогда писал одному другу письма. Хвастался, что каждый вечер вхожу в древние дворы к древним мужам, они принимают меня любезно, и я беседую с ними и спрашиваю, почему они поступали так, а не иначе. А они, по человечности своей, мне отвечают, и так четыре часа кряду ни скуки, ни горестей, ни страха бедности, даже смерть не пугает, весь переношусь в них.

— Я читал это письмо, — сказал посланник, ведь оно входило в обязательную программу школьного обучения.

— Все читали, — согласился Макиавелли. — Пятьсот лет читают. Красивая метафора, говорят. Одинокий изгнанник, книги, воображение. О том, что это не метафора, за пятьсот лет не спросил ни один человек.

Посланник почувствовал, что вино стоит поставить на стол, потому что у него тряслись руки.

— Двери, юноша, — старик кивнул куда-то мимо очага, и посланник вдруг очень ясно понял, что смотреть туда не хочет. — Мир полон дверей, большинство из которых заперто, слава богу. Но если долго жить в правильном доме в правильном месте и очень хотеть поговорить с умными людьми, потому что вокруг одни простолюдины… какая-нибудь да поддастся. Я хожу в гости каждый вечер. Иногда меня принимали любезно, иногда приходится быстро бегать, но всегда после гостей я садился и записывал ответы.