Книга Последний солдат, страница 116 – Алексей Шумилов

Андропов и его единомышленники — страшный противник. Они яростно, с бешеной энергией рвутся к власти, не гнушаясь ничем для достижения своей цели. Люди для них — просто фигуры на шахматной доске, которые можно смахнуть одним движением руки.

Уже умер странной смертью в 1976 году Андрей Антонович Гречко — боевой офицер, министр обороны, стоящий в оппозиции к Андропову, расчищая дорогу союзнику Андропова — Устинову. За пару месяцев до моего появления в 1978 году ушел из жизни от «сердечного приступа» самый молодой член Политбюро — Федор Давыдович Кулаков, освобождая место Горбачеву.

На очереди Машеров, Киселев, Суслов, Брежнев, Цвигун — люди, мешавшие «серому кардиналу» перестройки прийти к верховной власти к стране. С дискредитацией Романова и воцарением «Пятнистого» на советском троне начнется развал страны.

Смогу ли я даже со своим даром «видеть» людей, прошлое и будущее, противостоять Андропову и КГБ? Разум вопиет, что ничем хорошим это не кончится. Шансов развернуть Колесо Истории в обратном направлении нет, а я просто погибну, лишив себя шанса на подаренную вторую жизнь.

Но спокойно жить, зная о грядущих испытаниях и развале страны, я не смогу. Совесть и офицерская честь не позволят. Они будут терзать меня каждый день, раскаленным прутом вонзаясь в сердце. И поэтому я не сверну с выбранного пути. Даже сдвинутый маленький камешек может вызвать большую лавину, а использованный крохотный шанс — привести к победе.

— Шелестов! Ты в каких облаках мыслями витаешь? — насмешливый голос Нины Алексеевны отрывает меня от раздумий.

Завуч стоит недалеко от меня, рассматривая с непонятным прищуром мою физиономию.

Я вскакиваю с места. Отъезжающий назад стул с противным треском стукается деревянной спинкой об заднюю парту.

— Ничего подобного. Я вас внимательно слушаю, — смущенное выражение лица выдает меня.

— Да?! Тогда ты хорошо маскируешься, — ядовитый сарказм сочится из каждого слова завуча, — повтори, о чем я только что рассказывала.

— Александр Блок был ярким представителем «символизма», литературного декадентского течения, популярного в конце девятнадцатого — начале двадцатого века, — послушно повторяю я, — оно опиралось на мистицизм, веру в другой идеальный мир. Это было отражено во всех его произведениях, подчеркивающих душевное смятение поэта, его осмысление наступающего кризиса.

Блока я знал, любил, а перед уроком даже внимательно прочел главу «Русской советской литературы. 10 класс», посвященной великому поэту. Поэтому подсознательно фиксируя обрывки речи Нины Алексеевны, сумел грамотно и подробно ответить.

— Верно, — завуч удивлена, но старается сохранить каменное выражение лица, — можешь, когда захочешь. Садись.

Через пять минут нетерпеливо верещит школьный звонок, напоминая о конце урока. Складываю учебники. Вместе с Ваней и Пашей выхожу на улицу. К нам пристраиваются Николаенко с Дашей. Амосов торопливо дергает меня за плечо.

— Леш, ну что, мы сегодня идем в ваш клуб?

— В наш клуб, Паша, — поправляю его, — конечно, идем.

— Во сколько встречаемся? — деловито уточняет Аня, прислушивающаяся к нашему разговору.

— Подходите туда часам к четырем. Игорь Семенович уже откроет помещения, а я приеду с кистями и краской, — предлагаю им.

О планируемом ремонте в помещении клуба я рассказал ребятам еще перед первым уроком. Аня, Иван и Паша сразу же вызвались помочь. Жэк на Петроградской они хорошо знали, поэтому найти клуб, находящийся в соседнем подъезде, должны были без проблем.