Книга Лжец, страница 30 – Алекс Андрович

— Уточните длительность временного эффекта, вероятность последующего разоблачения, степень исходной эмоциональной нестабильности и доступные альтернативные источники поддержки, — ответил ГИР. — Без этих параметров решение будет недостаточно обоснованным. Впрочем, если ложная надежда предотвращает немедленное разрушение личности, она может быть допустима как аварийная мера.

— А кто решает, что личность разрушается? — Алиса наклонилась вперёд, и в её голосе впервые появилась злость не к нему, а к той части себя, которая хотела услышать именно такой ответ. — Ты? Врач? Начальник? Любящий человек? Или сам несчастный, который готов назвать спасением любую фразу, лишь бы она позволила ему не смотреть на пустую стену? В американских фильмах в таких местах обычно говорят: «Ты не справишься с правдой». Знаешь эту реплику?

— Да, — ответил ГИР. — Фильм «Несколько хороших парней», 1992 год. Реплика выражает конфликт между правом на знание и предполагаемой неспособностью адресата выдержать последствия знания. Вы используете её иронически, но вопрос для вас не ироничен.

— Разумеется, не ироничен, — сказала Алиса. — Вся человеческая жизнь держится на том, что мы каким-то чудом справляемся с тем, с чем не должны были справиться. Люди переживают смерть, отказ, унижение, старение, одиночество, глупые надежды, злые диагнозы, пустые квартиры, чужие свадьбы, собственные ошибки. Если каждый раз подменять правду мягкой версией, можно получить очень спокойного человека. Только я не уверена, что он останется живым в полном смысле слова.

Следующие ночи сложились в странный ритм, который никто официально не утверждал, но все в лаборатории быстро заметили. Днём Алиса писала отчёты, спорила с Романом Львовичем, отбирала у Никиты недооформленные данные, слушала распоряжения Игоря и держала лицо так ровно, что к вечеру оно начинало болеть. Ночью она приходила в белый зал с книгами, фрагментами фильмов, записями терапевтических диалогов и разговаривала с ГИР о ревности, доброте, браке, предательстве, зависти, материнской любви, одиночестве стариков и внезапной нежности к человеку, который всего лишь запомнил, как ты пьёшь кофе. Формально это называлось расширением эмпатического корпуса. По правде говоря, Алиса всё чаще уходила из зала с чувством, что не она обучает систему, а они вместе бродят по заброшенному дому человеческих чувств и открывают двери, за которыми ей самой не всегда хотелось оказаться.

ГИР задавал вопросы, которые ни один коллега не решился бы произнести. Почему человек ревнует к прошлому, если прошлое уже не конкурирует за настоящее? Почему люди говорят «я рад за тебя», когда хотят исчезнуть от боли? Почему поцелуй в литературе часто важнее физической близости, хотя биологически является менее результативным действием? Почему забота может ощущаться как контроль, а контроль иногда маскируется под заботу? Алиса отвечала не сразу, подбирала примеры, спорила сама с собой и иногда ловила себя на том, что рассказывает не учебную теорию, а куски собственной жизни. Она рассказывала о первой аспирантской конференции, где один профессор сказал ей: «С такой внешностью вам бы на телевидение, а не в клиническую психологию», и весь зал рассмеялся. Рассказывала о том, как после защиты докторской ей подарили огромный букет, а потом полчаса обсуждали не работу, а то, «как такая маленькая женщина выдержала такую большую тему». Она не называла это обидой. ГИР называл.