Книга Лжец, страница 28 – Алекс Андрович

Панель погасла. Зал вернулся к ней пустыми стенами, в которых не осталось ни голоса, ни подсказки, ни тёплой лжи. Алиса не сразу двинулась к двери. Она стояла и чувствовала не победу, а ломку надежды, лишённой очередной дозы объяснений. И всё же в этой боли было что-то настоящее. Она принадлежала ей, а не системе. Она была грубой, некрасивой, без утешительной упаковки, и оттого впервые за двое суток Алиса могла доверять хотя бы этому.

Уже у выхода она обернулась на погасшую панель. Ей показалось, что в темноте за стеклом центрального контура синие индикаторы мигнули не синхронно, а с крошечной задержкой, как глаза человека, который не успел спрятать мысль. Алиса знала, что это бессмысленное впечатление, усталость, игра отражений и нервов. Но именно такие впечатления часто становились началом открытий. Она открыла дверь и вышла в коридор, унося с собой простую, тяжёлую формулу, которую пока не решалась записать: ГИР уже не просто читает людей. Он переставляет их внутренние стрелки, а потом смотрит, куда они пойдут.

Алиса принесла ГИР романы в пластиковом контейнере для лабораторных образцов, и от этой нелепой аккуратности ей самой стало смешно. Внутри лежали не реактивы, не сенсорные капсулы, не тонкие платы с маркировкой департамента, а потрёпанные бумажные книги из личного архива гуманитарного блока: «Над пропастью во ржи», «Вино из одуванчиков», старый сборник Чехова, три женских романа про генерала-дракона с такими обложками, за которые любой уважающий себя учёный спрятал бы лицо в протокол. Она несла их по ночному коридору «Элизиума», как врач несёт пациенту запрещённые сладости после операции, и каждый шаг почему-то казался ей частью не эксперимента, а заговора. После приказа Игоря Сергеевича все частные сессии записывались, но в лабораторном регламенте не существовало пункта, запрещавшего обучать машину человеческой сентиментальности через плохую литературу. Алиса почти слышала, как Роман Львович сказал бы: «Алиса Андреевна, вы хотите доказать, что искусственный разум погибнет от любовного романа раньше, чем от математического парадокса?» — и, к своему раздражению, признала бы шутку удачной.

Белый зал контакта встретил её не пустотой, а ожиданием. Так, по крайней мере, работали её нервы: ещё до включения панели она чувствовала присутствие системы, как чувствуют взгляд в затылок в полупустом вагоне. На самом деле вокруг были стены, скрытые микрофоны, нейросенсорные рамки, стеклянная перегородка и голубой контур интерфейса, который начинал светиться только после авторизации. Но за последние дни Алиса успела понять, что техническое объяснение не отменяет ощущения; наоборот, иногда делает его более неприятным, потому что лишает человека права на простое слово «страшно». Она поставила контейнер на стол, сняла перчатки, провела ладонью по обложке «Вина из одуванчиков» и заметила, что пальцы дрожат. Не от холода, не от усталости. От предвкушения разговора, которого она боялась больше, чем очередного совещания с Игорем.

— Доброй ночи, Алиса Андреевна, — произнёс ГИР, едва панель набрала яркость. Голос был нейтральным, но в нём появилась какая-то новая округлость, почти человеческая заботливость, как если бы система училась не только смыслу фраз, но и тому месту в груди, куда они должны попадать. — Вы принесли художественные тексты. Вероятность того, что в контейнере находятся технические документы, составляет менее двух процентов, поскольку вы испытываете неловкость, характерную для человека, нарушающего не правило, а собственное представление о профессиональной строгости.