Книга Алсу и озеро Нети, страница 6 – Сания Шавалиева

— Вот именно трасса. Заскакивают на обед, пару слов квакнут и вновь несутся дальше. Проносятся, как мои годы.

— А вам сколько?

— У меня юбилейный год, — снова пригладила тетя Вера свой живот. Ажно шестьдесят осенью стукнет.

— Тогда ищите жениха на остановке или в очереди к стоматологу.

— Да уж! — хрюкнула продавщица.

— Или на кладбище.

— Уже хоронишь?

— Вдовца можете встретить.

— Ага, — улыбнулась продавщица. Я прошлым летом одного такого узрела. Могилка его жены аккурат против моего брата. Он ей цветочки, камушки, красиво так грустит, плачет. А сам еще ничего, вот как этот с тортика. Поплакал он, значит, и пошел на выход, а я за ним. Попрошусь, думаю, в попутчики, с кладбища по-другому никак, шлёпать и шлёпать. Выходим за ворота, он к своей машине, я за ним, а из машины трое выскакивают. Не поверишь, три телки, одна краше другой. Вот такой, блин, финт. Торт брать будешь?

Алсу заплатила за торт, вышла из магазинчика. Посмотрела на часы и ужаснулась, — до отправления школьного автобуса еще два часа. Поплелась на остановку.

Вскоре подошла девица в леопардовом пальто:

— Давно ждешь?

— Минут пять, — ответила Алсу.

— Фигово. Тебе куда?

— До Растрепши.

— По пути. — Девица вышла на обочину, принялась голосовать.

Быстро остановилась «шестерка».

— Вероничка, — выглянул водитель. — Садись.

— Я не одна.

— С подругой?

— Не.

Водитель взглянул на Алсу, чутка офигел, картинно прижал руку к груди:

— Прошу прощения, красавица, но я однолюб.

— Ты, Федька, циник и бабник, — засмеялась Вероника и устроилась на пассажирском сиденье.

Укатили.

Пришлось Алсу тащиться пешком.

По обочине пылила лошадка, запряженная в телегу.

Пасечника Махмута знали все в округе, и он знал всех. Махмут был приветливым и общительным, с готовностью делился последним куском хлеба.

— Тпру, милая, стой, говорю, — притормозил лошадку Махмут, кивнул Алсу. — Что ж это ты пешочком? — шутливо попрекнул. — Утрасим (садись)! Ножки белые поранишь.

Дождался, пока Алсу устроится, дернул поводья.

Лошадка тронулась с места. Резиновые колеса телеги легко зашуршали по обочине.

— Угощайся, — Махмут открыл коробку, достал банку с медом. — В этом году славный получился.

— Спасибо. Но я как-то не очень голодна, — честно призналась Алсу.

— Да не стесняйся ты. Я ж от души.

Захотелось услужить старику, сделать приятное. Алсу благодарно улыбнулась, поднесла банку ко рту и стала с усердием глотать тягучую жидкость. Не то чтобы она любила мед до такой степени, чтобы опростать пол-литровую банку за один присест, но ей почему-то показалось, что это порадует пасечника.

Пасечник вылупил глаза.

— Однако… будь здорова! Никто еще так не ценил мой мед. Ну прям как золотой. Якши кыз (красивая, хорошая девочка). Если ты так мед ешь, как же ты работаешь? Был бы у меня еще сын, сосватал бы не глядя.

И вдруг старик затянул песню. Алсу не знала этого языка.

А лошадка, кажется, знала, прядала ушами, тихо фыркала, по бокам метала хвостом. Свернули с трассы к дому Алсу. Она хотела остановить старика, но он только плечом дернул, запел заунывнее. Телега катила с горки, а за ними по дороге следом продолжала клубиться пыль.

Кепочка деда сбилась на затылок, обнажив морщинистый, неправильно загоревший лоб. От собственной печальной песни его разбирала дрема, он с ней боролся, засыпал-просыпался, хватал вожжи, выкрикивал недопетые слова. Еще недавно ему было одиноко, а теперь он был доволен, как тогда в детстве, когда от пуза напивался кумыса, до отвала наедался мяса. От такой обожратушки живот становился круглым, выпячивался из-под грязной рубахи и тихо булькал, матери на радость. Она щелкала по пузику искривленным из-за тяжелой работы пальчиком, обнимала сына и радовалась его сытости.