Книга Желтый ценник, страница 36 – Сания Шавалиева

Постояв немного, вновь взялась за ручку.

— Вот чего дергаешь? – на Асю вопрошающе, даже с укором, глядела женщина с ведром и шваброй. – Видишь же, что закрыто, зачем дергаешь, и так уже каждый день ручки отрывают.

— Когда откроют?

— Почем я знаю, когда надо, тогда и откроют. Дорогу дай!

Уборщица открыла вагончик ключом и громко захлопнула за собой дверь.

К вагончику подошла торговка в синей кофте и спортивных брюках с лампасами и справа от входа стала раскладывать стол. В металлические крючки двух трубок вставила ножки, натягивая покрывало, расправила трубки в стороны. Поставила на землю, проверяя устойчивость, покачала, несколько раз передвинула, потом стала раскладывать товар: мужские трусы, детские футболки, разноцветные носки, табличку «Куплю ваучеры». Убедившись, что все выложено, женщина подняла голову, и Ася вздрогнула от неожиданности. Она узнала Татьяну.

И Татьяна здесь?

Нет! Это не она. Ошиблась.

Да, она. Точно. Она.

— Тань, – тихо позвала Ася.

Таня откликнулась, улыбнулась, но совсем другой, чужой улыбкой. Дрогнули лишь губы. Грустные глаза не шелохнулись, словно жили отдельной жизнью. А ведь какая у Татьяны была роскошная улыбка, на все лицо, с чудесными лучиками вокруг глаз. Смеялась она заливисто – на всю комнату.

Первым чувством был испуг. Вспомнилась свадьба. Ася пригласила Татьяну быть свидетельницей. Татьяна долго отнекивалась, ссылалась на загруженность. Ася настаивала. Лучшая Асина подруга Алина вдруг отказалась быть свидетельницей, тут было несколько причин. Самая главная – Алинин муж был русским, а свадьба намечалась татарская, да еще и безалкогольная. Революционные веяния нового правительства. Возникало ощущение, что разрешалось бить, грабить, стрелять, только делать это все на трезвую голову. Виноградники вырубили, водку запретили. Вдруг стало модным говорить только на татарском языке. Пока запуганный обыватель подчинялся, справлял безалкогольные свадьбы, спешно учил татарский язык, наглецы шли напролом. Подпольно гоношили водку, торговали отравой, покупали какие-то бумажки с грабительскими печатями и захватывали все вокруг. Директора магазинов, заводов, совхозов вдруг становились хозяевами, а работники – рабами. Не сразу конечно. Сначала всем выдавали бумажки с непонятным названием «ваучеры» и призывали быть богатыми и успешными. Ушлые сориентировались, обещая золотые горы, выманивали ваучеры у простофиль и пропадали навеки. Прошло много лет, прежде чем обыватели поняли, как виртуозно их нагрели. Они привыкли верить власти, ее твердости и решимости и по-другому жить не умели.

Татьяна была образцом патриотизма – комсорг общежития. По статусу она занимала отдельную однокомнатную квартиру. Ася в это время ютилась в комнате на семь человек – училась спать среди толпы народа, музыки и обалденного запаха жареной картошки и мяса. Девчонки в основном были деревенские и привозили продукты из дома. Ася же существовала на талоны: в месяц кило шестьсот мяса, или восемьсот граммов вареной колбасы, или четыреста – копченой. Выбирай что хочешь. Ася стояла перед прилавком, щедро заваленным мясными продуктами, нервно мяла коричневую бумажку с синей печатью. «Месяц, год, товар» – так коротко и ясно обозначался момент праздника желудка. Желудок, не принимая политики партии, требовал: «Все-все-все, и это-это-это, и желательно много-много-много». Особенно это чувствовалось, когда Ася переехала из маленького шахтерского поселка в город-автогигант. Там мамины домашние котлеты, здесь – разноцветные талоны: на масло – белые, на крупу – серые, на мясо – коричневые. Иногда Асе везло, и она покупала у старушки ведро картошки. В основном питалась в заводской столовой. Прилипшая к тарелке лепешка картофельного пюре и серая котлета, затерянная в огромном количестве бурдового соуса. Именно бурдового, потому что другого названия для этой подкрашенной и подкисленной томатной пастой бурды не находилось.